Воспоминания о польской войне 1831 года - Николай Дмитриевич Неелов

слезая с лошади. – Следуя на Куфлево, мы были бы уже на своих местах, а теперь дай Бог, чтобы поспели на места завтра. Войска измучились, вчера не успели дойти и до Шеницы, и принуждены были ночевать в лесу, посреди болота по колено в воде, и без огня, потому что негде было достать сухих дров.

Зедделер очень досадовал на Гурко, который, не внимая его убеждениям, что дорога на Куфлево и лучше, и ближе, что в главной квартире, вероятно, не знали этой дороги, и потому только приказали следовать через Шеницу, хотел буквально исполнять приказания, говоря, что, может быть, Гренадерскому корпусу во время следования назначено прикрывать главную квартиру, хотя неприятеля вовсе не было на правом берегу Вислы и правее гренадер двигался 1-й корпус Палена.

Зедделер дал мне квартирное расписание для 2-й гренадерской дивизии и приказал немедленно же идти в Сточек и занимать квартиры, принимая на себя поставить корпус у Латовича без жалонеров. Местечко Сточек имеет живописное местоположение и расположено на высоком крутом правом берегу небольшой речки. Деревянный костел, построенный на мысу крутого берега, обнесен был зеленым палисадом и обсажен вековыми тополями, липами и елями, между которыми теснились ряды крестов, и новый жилец вытеснял старого. Жидовские домики, разбросанные по горе, были выбелены и покрыты красной черепицей. Весна была в полном разгуле, солнце светило ярко, воздух был теплый, речка, выступив из берегов, превратилась в большую реку и, падая каскадами, передвигала с места на место ледяные громады; поля уже были совершенно обнажены от снега, и жаворонки распевали свои песни. Наконец, отдых, – думал я, и эта мысль была очень отрадна.

Пользуясь свободным временем в первые дни нашего прибытия, я снял глазомерно м. Сточек с окрестностями в 200 сажен в английском дюйме. Зедделер отправил этот план к Нейдгарту, и он им остался очень доволен, носил его к главнокомандующему и они вместе по нем поверяли дело генерала Гейсмара. Потом я занялся приведением в порядок журнала действий дивизии, и когда по просьбе Фрейганга читал его по вечерам у Полуэктова, Фрейганг выходил из себя, зачем я говорю, что 3-я бригада направилась туда-то, построилась так-то, а не генерал Фрейганг пошел с бригадой туда-то, построился так-то.

– Ваше превосходительство, – возражал я, – да разве не сказано в начале, что вы командуете бригадой?

– Мало ли, батюшка, что в начале, а тут и забудут. Хороша будет история кампании, когда будут вести такие журналы. Ведь следовало бы, Борис Владимирович, – прибавлял он, обращаясь к Полуэктову, – писать так, как я говорю.

– Следовало бы, Петр Иванович, – подтверждал Полуэктов, – иначе никто и не пишет.

– Да вы не шутите, ваше превосходительство? – спрашивал с сомнением Фрейганг.

– Ну, ей-Богу же не шучу, вот тебе и побожился, пожалуй.

– Видите, батюшка! Вот и дивизионный начальник того же мнения. Да заставьте его переделать, ваше превосходительство.

– Изволь, изволь, непременно заставлю.

Но в особенности Фрейганг досадовал, что я не так, по его мнению, описал его действия в Гроховском сражении при взятии леса.

– Я, – говорил он, – рассыпал густую цепь стрелков и построил ротные колонны. Разве не так атакуют лес?

– Совершенно так, Петр Иванович, – подтвердил опять Полуэктов.

– Вы забываете, ваше превосходительство, – возражал я, – вы не могли этого сделать: во-первых, потому что сам главнокомандующий приказал наступать карабинерам колоннами к атаке, чтобы прекратить долгую перестрелку; во-вторых, потому что, когда вы двинулись, впереди вас предполагали войска Литовского корпуса, которые вы должны были поддерживать. Против кого же вы стали бы заранее рассыпать стрелков и строить ротные колонны? По вступлении же в лес вы, действительно, рассыпали стрелков, но, занятые действиями в цепи, не перестроили бригады в ротные колонны, и об этом не ваше дело было заботиться. Полковые и батальонные командиры сами должны были это сделать, по вызове известного числа стрелков.

Фрейганг соглашался, что он был занят действием цепи, но все-таки сердился на меня.

Зедделер посоветовал мне вести два журнала, если я найду время, чтобы сохранить истину и не ссориться с генералами, т. е. один для представления генерал-квартирмейстеру, а другой для чтения своим генералам, и этот совет был вполне полезен. На другой же день Фрейганг, узнав, что я переделываю журнал, явился ко мне в проливной дождь, чтобы побеседовать со мной, потом начал ходить всякий день, умилялся при моем чтении об его подвигах, и нередко слезы показывались у него на глазах и он душил меня в своих объятиях…

Скоро, однако же, мой отдых кончился. Предписано было офицерам Генерального штаба каждого корпуса обрекогносцировать все пространство, занимаемое войсками корпуса, и представить рекогносцировки генерал-квартирмейстеру. На нашу долю с Зальцем достался район довольно большой, образующий треугольник: одна сторона его простиралась от Латович через Серочин до Лукова, другая от Латович до Земхова и третья от Земхова до Лукова. Зальца, по праву старшего, избрал себе пространство, служащее продолжением снятых мною окрестностей Сточека, лежащее на небольшое расстояние, а мне предоставил все остальное. Я ездил каждый день по дурным дорогам до совершенной усталости. Зальца старался выпроваживать мена на работу как можно ранее, и когда я возвращался, находил его уже в постели.

– Что, Иван Александрович, много вы сняли? – спрашивал я.

– Ах, Боже мой! Николай Дмитриевич, не мешайте, пожалуйста, спать, мочи нет, как устал.

– Много он объездил? – спрашивал я у Полторацкого и Поливанова.

– Да, много: ни шагу из хаты, играл в карты да спал.

И эта история повторялась каждый день; я окончил свою съемку, а у Зальца не была еще и начата.

– Сделайте милость, – сказал Зальца, – снимите и мое пространство, оно меньше вашего, а я чувствую себя нездоровым и снимаю медленно.

Мне не хотелось ему отказать, я снял в два дня, и Зальца не утаил перед Нейдгартом, что эти съемки принадлежат не ему, а мне.

Вслед за тем мы получили новое приказание осмотреть пути и снять маршруты: Зальца через Зелехов на Окржею и Држончгов, а я через Радориш на Лисобики. Множество кракусов, образовавшихся из разоренных жителей и бродивших по лесам и селениям, часто большими шайками, делали рекогносцировки опасными, и потому я, приехав в Радориш и остановившись у ксендза, не вполне доверился его радушному приему и заставил одного казака оставаться на карауле. У ксендза прислуживала за чаем и ужином хорошенькая девушка, которых ксендзы имеют обыкновение у себя держать. Разговор наш был богословский. Окончив свое поручение, я возвратился, но отдых наш уже 26 марта кончился и корпус выступил к устью Вепржи.

Между тем, цесаревич оставил армию и из Зелехова отправился в Россию. Отряд его поступил под начальство Куруты.

Новый план кампании Дибича состоял в следующем:

Главные силы армии, т. е. 1-й пехотный корпус, 1-я и 2-я гренадерская дивизии и гвардейский отряд цесаревича, должны