Воспоминания о польской войне 1831 года - Николай Дмитриевич Неелов

западных губерний. Но через несколько дней, хотя снова посылалось повеление за повелением об ускорении следования транспортов, но наступившая распутица сделала их движение весьма медленным. Войскам, стоявшим по квартирам, назначены были районы для фуражировки, и они могли еще без большой нужды, как расположенные в краю, не опустошенном войной, себя продовольствовать. Но что оставалось делать Литовскому корпусу, стоящему посреди пустынных полей? Отправляемые фуражиры должны были удаляться на значительное расстояние от корпуса, и со всем тем возвращались с добычею самою бедною; зернового хлеба отыскать решительно было невозможно, и солдаты принуждены были сами вымолачивать хлеб на гумнах, уничтожая последние оставшиеся скирды и лишая жителей всех способов пропитания; но эти работы требовали уже более рук, нежели сколько было их у фуражиров. Сверх того, Гроховское поле с началом весны, когда стали оттаивать зарытые и незарытые человеческие и лошадиные трупы, стало производить вредные испарения, воздух сделался смрадным и заразительным, открылись злокачественные болезни, смертность начала увеличиваться со дня на день, и Розен, по собственному ли усмотрению, или с разрешения главнокомандующего, через неделю или полторы после нашего отступления, для прекращения хотя несколько могущих от этого произойти последствий, отодвинул также свой корпус назад, оставив в Праге одного Гейсмара с тремя полками пехоты и частью кавалерии, и расположил войска на тесных квартирах между Прагой, м. Окуневым и Милосною, а потом на более просторные до мм. Станиславова и Минска.

Мы выступили из-под Грохова 26 февраля вечером, ровно через месяц вступления нашего в Царство Польское. Зимняя наша месячная кампания, с таким блеском начатая, окончилась неблагоприятно, и солдаты хотя рады были покинуть биваки под Гроховом, но с унылыми лицами удалялись от Варшавы, которая составляла предмет действия главнокомандующего и предмет желания всей армии.

Гренадерский корпус должен был ночевать при д. Дембевелки. Шел мелкий дождь, было сыро и холодно; часа за три до выступления войск Зедделер взял Бергенстроле и меня и отправился для занятия биваков. Проезжая Милосну, Зедделер зашел на минуту к Нейдгарту, чтобы отдать ему представление о переводе Печковского и меня в Генеральный штаб; Петровского не представляли и, кажется, виною Печковский; по возвращении Зедделер сказал, что Нейдгарт принял представление весьма охотно и имеет уже обо мне такое же представление от Данненберга, генерал-квартирмейстера цесаревича. Следовательно, в отношении себя я не мог еще жаловаться на кампанию; месяц, и представлен к трем наградам, но эти награды были призраки, а не действительность.

Дождь постепенно усиливался, Зедделер показал нам позицию впереди д. Дембевелки, и мы втроем отправились искать теплой хаты; но здесь был небольшой господский домик, в нем квартировал полковник Ремизов, командовавший резервной артиллерией; он пригласил нас к себе, напоил чаем, и мы легли уснуть. Теплая комната после трехнедельных биваков на снегу, при этом чай и мягкие диваны – все это было до того отрадно, что мы с неохотой встали, услышав приказания Зедделера поспешить поставить жалонеров. Ночь была темная, мы сели на лошадей и около 4 часов пробыли в поле под проливным дождем, пока дождались войск. Корпусная квартира поехала в господский дом, а мы рассыпались, кто где попало; я вошел в большую хату, в ней лежали больные и раненые и в печке горел огонь; лег перед огнем, и когда проснулся, уже рассветало. Я вскочил опять на лошадь и поскакал на биваки, не успев даже обсушиться и дрожа как в лихорадке. Гренадеры в продолжение ночи, терпя также от стужи и промокши до костей, начали разводить огни, разобрали несколько ближайших хат, потом забрались на господский двор, разломали часть сараев, амбаров, сняли крышу с домика, в котором спала вся корпусная квартира, принялись уже было ломать потолок, и только этот последний шум пробудил штаб; казаки сели на лошадей, погнали гренадер нагайками; князь горячился, Гурко досадовал, но со всем тем не скоро можно было остановить гренадер и принудить их возвратиться на биваки. Взяв жалонеров и подойдя с ними к крыльцу домика, чтобы получить приказания, я нашел Гурко на крыльце. Он был не в духе и встретил меня с упреком, что я опоздал, хотя я должен был ожидать еще более часа.

Зедделер, Бергенстроле и я отправились в Минск. Жалонеры должны были следовать туда же. Минск показался мне таким прекрасным и красивым городком, что я не узнал его. Приятно поразил мой слух благовест в костеле, и хотя этот благовест не походил на благовест русских церквей, но напоминал его, и невольно переносил мыслями на родину, в русский городок, где люди живут покойно и не терпят таких лишений, как мы.

Корпус должен был остановиться в Минске только на привале и следовать далее. Зедделер собрал самые точные сведения о дорогах к Латовичу и Сточеку и, на основании этих сведений, предположил двинуть корпус на м. Цеглов и Куфлево и расположить его при Куфлеве, с тем чтобы полки оттуда в один переход могли уже разойтись по квартирам, и отправил меня вперед с жалонерами для занятия биваков под Куфлевом. Придя к Куфлеву, я показал жалонерам места для биваков, приказал им запасти дрова и поехал по тополевой алее к дому пана. Пан встретил меня приветливо и ласково и отрекомендовал своей жене и двум дочерям. Мы познакомились в несколько минут, как обыкновенно знакомятся в походе, где некогда терять времени на китайские церемонии. Дочери его были образованны прекрасно и хороши собою, в полном цвете юности, ловки, стройны, черные их глаза полны были неги. Старшая около часу играла мне на фортепиано, и опять эта сцена после биваков невольно убаюкивала сердце каким-то неизъяснимо приятным чувством. После сытного обеда, который был приготовлен со вкусом, я лег в кабинете хозяина на роскошную софу, разделся в первый раз после трех недель, уснул под каким-то волшебным очарованием и проспал бы долго, если бы через два часа не разбудил меня казак, привезший записку от Зедделера. Он уведомлял, что корпус уже следует не на Куфлево, а на Шеницу и приказывал взять жалонеров немедленно и идти с ними к Латовичу. Был уже поздний вечер, с грустью я простился с гостеприимным паном и его семьей и выступил к Латовичу. Несмотря на то, что мы шли целую ночь, разлившиеся ручьи преграждали нам дорогу и мы едва добрались к Латовичу на рассвете; я ожидал уже нового выговора от Гурко за промедление, но, к удивлению моему, корпуса в Латовиче еще не было и не было о нем даже никакого известия. Я занял биваки, и часа через три приехал Зедделер.

– Упрямство это выводит меня из терпения, – сказал он,