Воспоминания о польской войне 1831 года - Николай Дмитриевич Неелов

лошадь по червонцу, но он не согласился; я должен был более часу пробыть в Краснике, пока достал лошадей, и только поздним вечером приехал в Уржедом. Крейца я нашел в небольшой чистой горнице, здесь же был и его начальник штаба Деддинсгаузен. Крейц был доволен моим приездом, говорил, что он и от себя посылал несколько офицеров, чтобы спросить повеления главнокомандующего и с донесениями, но никто не мог пробраться мимо польских разъездов.

– А есть у вас предписание графа Толя? – спросил Деллинсгаузен.

– Есть. Мне приказано объяснить на словах.

– Конечно, в ваших словах нет ничего несообразного с настоящим положением дела; но, однако же, я вам должен сказать, что очень много поляков, которые хорошо говорят по-русски, и потому, извините, если вам не поверят, или докажите, что вы действительно посланы от Толя.

– Но чем я могу доказать вам? Я знаю расположение всей русской армии.

– Это знают приблизительно и поляки, и притом, не получая несколько дней известия из армии, какие мы имеем средства поверить справедливость вашего рассказа.

Мне становилось досадно.

– Помилуйте, генерал, – возразил я, – со мною фельдфебель одного из гренадерских полков, со мною казак, спросите их, если не верите мне.

Деллинсгаузен, казалось, обрадовался моему резкому возражению.

– Да, может быть, – продолжал он, не переменяя, однако же, своего холодного тона.

– Кем бы я ни был, генерал, русским или поляком, но шпионом не был и не буду никогда. Хотите вы верьте, хотите нет. Как вам угодно.

– Не горячитесь, молодой человек, – заметил Деллинсгаузен, улыбаясь, – это наша обязанность; но что у вас за бумаги за сюртуком?

– Это маршруты, снятые дорогою.

Деллинсгаузен вынул их сам из-за пуговиц и, посмотрев снова, передал мне.

– Хорошо! Теперь рассказывайте, корпусный командир слушает приказание графа Толя.

Я повторил опять.

– Донесите, что мост через три дня готов, – сказал Крейц, – и я переправлюсь.

– Осматривать же вам самим наш мост незачем, – прибавил Деллинсгаузен. – Мы вам покажем и рисунки его, и расскажем подробно, в каком положении находятся работы, обманывать не будем. Иначе вы не успеете возвратиться к назначенному сроку в главную квартиру, потому что вам пришлось бы ехать к Рахову поутру; ночью вы ничего не увидите.

Я согласился с доказательствами Деллинсгаузена, тем более что Толь сказал: «Если успеете». Мне рассказали все подробно, я напился чаю у одного из адъютантов Крейца, уснул часа четыре и отправился обратно. На обратном пути я встретил большие задержки в лошадях, притом усталость и страшная ростополь никак не позволяли ехать быстро, так что не прежде как на рассвете другого дня я приехал в Маркушево, потеряв во время дремоты с головы фуражку. Полковник Бистром дал мне свою. Едва я добрался в м. Баранов, там была наша корпусная квартира; но усталость моя была так велика, что, когда я вошел к князю, как есть в шинели по пояс в грязи, не мог устоять на ногах и упал на пол. Гурко и Золотухин подняли меня, подвели к дивану, раздели и уложили отдыхать, но эта поездка навсегда потрясла мое здоровье.

– Из главной квартиры присылали раза три узнавать, возвратились ли вы, – сказал Гурко. – Оправитесь, и вам надобно туда поехать.

– Он не поедет, – прервал князь, – разве вы не видите, как он измучился, мы пошлем другого. Это ни на что не похоже, командировать так далеко верхом; долго ли зачахнуть молодому человеку.

– Но у него есть, ваше сиятельство, секретные поручения от начальника Главного штаба, – заметил Гурко.

– Секретные он напишет и запечатает сам, а не секретные продиктует кому-нибудь.

– Попросите сюда Брунова, – сказал Гурко, обратясь к Золотухину.

Гурко подал мне между тем чернильницу и бумагу, я начал писать полулежа. Гурко ходил по комнате, а князь суетился и хлопотал, чтобы мне подали скорее чай, и заставил прежде всего раздеться и остаться в одной рубашке. Я написал донесение графу Толю, Гурко запечатал сам пакет; Брунову я продиктовал описание дороги, и пока наскоро перечерчивали мой маршрут, я часа на три уснул, освежился и мог уже встать. Брунов отправился в главную квартиру, которая находилась в деревне Рыках, а я отобедал у князя и перебрался в дивизионный штаб в Држончгов, где Полуэктов занимал квартиру у богатого пана в великолепном его доме. Наша квартира состояла из небольших комнат во втором этаже того же дома. На дверях нашей квартиры были нарисованы ключ, чулки, слово ни и мачта, что означало шараду «клеба ни ма» – хлеба нет. С умыслом ли или нет начерчена была эта шарада, но только пан не приглашал к себе гостей обедать, и мы готовили свой стол. Зальца хлопотал об устроении моста черев Вепрж между Джончговым и Барановым, потому что Гренадерскому корпусу назначено было следовать в Маркушев. Главнокомандующий, говорили, досадовал на князя, зачем он не озаботился прежде устроением моста на Вепрже; князь с своей стороны досадовал на распоряжения главнокомандующего, что направляют корпус, не справясь прежде, есть ли мост для переправы; но последствия показали, что как приказание направить Гренадерский корпус на Маркушев, так и осмотр дорог до Красника было небольшим маневром Дибича, чтобы распустить по армии ложные слухи и ввести неприятеля в заблуждение. Гренадерский же корпус должен был двинуться к Тырчину, а мост устраивался для удобнейшего сообщения разделенных частей войск между собой. Но эти слухи не обманули Скржинецкого; он знал, что переправа через Вислу устраивается в Тырчине, куда должны сосредоточиться главные силы русской армии. Мост на Висле приходил к окончанию, Герштенцвейг уже занял противоположный берег, опрокинув польские наблюдательные посты, и еще дня два, три, и русская армия была бы на левом берегу Вислы, не имея уже никаких преград между собой и Варшавой. Казалось, дела наши принимали снова оборот весьма благоприятный, но вышло иначе.

Перед вечером Брунов, возвращаясь из главной квартиры, забежал ко мне.

– Что нового? – спросил я.

– Толь ждал вашего донесения с нетерпением, – сказали мне в главной квартире, – и обещал вас наградить примерно, но теперь все изменилось. Говорят, что Скржинецкий, пользуясь нашим удалением, вышел из Варшавы, разбил Гейсмара, Розена; в главной квартире еще ничего определительного, кажется, не знают об этом, но суета и тревога ужасные.

Я едва мог добиться, чтобы увидеть Толя; описание дороги и маршруты он перебросил на стол к Нейдгарту; секретное донесение прочел, сказал: «Хорошо! Но жалко, что поздно; обстоятельства переменились». Поклонился мне, и я вышел.

В ночь же начали возвращаться в Држончгов оставленные по квартирам в Сточеке и в окрестностях фуражиры и обозные без обозов; все были объяты паническим страхом, говорили, что и Сточек и Латович заняты неприятелем, который напал на них врасплох, забрал обозы, захватил целые команды фуражиров, которые были рассеяны, что они успели только спастись, пробираясь по лесам, и что, по их заключению,