Воспоминания о польской войне 1831 года - Николай Дмитриевич Неелов

дивизий корпуса Палена 2-го, следовавшая в первом эшелоне, при которой находилась и 1-я бригада 3-й гренадерской дивизии, остававшаяся в Вильне, и подоспела как нельзя более кстати. Розен уже едва держался. С появлением этих войск бой загорелся с новой силой, Розен перешел в наступление. 13-й и 14-й егерские полки 2-го корпуса, первые взобравшиеся на вал при штурме Варны и названные храбрыми, поддержали вполне свое имя, атаковали д. Игане, возвратили два потерянные орудия, отняли обратно Игане и, поддержанные другими войсками, отбросили Прондзинского и заставили его прекратить бой. Потери с каждой стороны были до 4000 человек. Опасения Дибича исчезли, он дал повеление Розену и Палену 2-му держаться до его прибытия, и на другой же день армия двинулась к Седлецу; но в Лукове была холера между евреями, трудно было удержать солдат и в особенности обозных, чтобы они не заходили в местечко, и в армии на другой же день оказались зараженные. Другие, однако же, полагают, что холеру занес 2-й корпус из Брест-Литовска. Дибич подвигался к Седлецу медленно, вероятно, предполагая, что Прондзинский, пользуясь его отсутствием, снова предпримет нападение на Седлец, и что тогда он тотчас же соединится с Розеном и нанесет поражение Прондзинскому, или надеялся, что Скржинецкий вознамерится атаковать главные силы русской армии, пока они не усилятся присоединением Розена и Палена 2-го. Таковы ли были предположения главнокомандующего – не знаю, но только мы шли до Седлеца три дня, каждый день останавливались на сильной позиции и каждый день ожидали боя, и прибыли под Седлец 1 апреля. 1-й корпус расположился у Скуржеча, 2-й корпус, прибывший уже весь, составил авангард и занял Мингосы и д. Поляки. Гренадерский корпус на юг от Седлеца при д. Грабчнове, гвардейский отряд и корпус Витта за Седлецом, главная квартира заняла Седлец, а Литовский корпус до того был расстроен, что не мог уже оставаться в таком виде в армии и направлен в Белосток для переформирования и укомплектования, частью из резервных батальонов и частью из рекрутов. Таким образом, прошло два месяца, как мы оставили Седлец, и какая противоположность! Тогда армия сильная, стройная, одушевленная самым лучшим духом, готовилась к наступлению и, несмотря на первоначальную неудачу Гейсмара, твердо была уверена, что поляки не в состоянии ей сопротивляться, и что стоит ей дойти только до Варшавы, как польская армия будет разбита и Варшава взята. И что же? Прошло два месяца, и она, утомленная движениями, ослабленная потерями............................. опять в том же Седлеце. Нравственная сила войск была страшно потрясена этим переворотом, а к довершению всего – открылась холера.

Биваки, расположенные на пустом, ровном и песчаном поле, где не было ни одного дерева, ни одного куста, напоминавших о весеннем времени, казались какой-то пустыней, в которой должны были быть погребены счастье и вся слава русского оружия и русской армии. Холера с каждым днем усиливалась, и с каждым днем всякий полк терял человек по 20 умершими и человек по 40 заболевшими. Все окрестные деревни заняты были госпиталями, но их недоставало, и лазареты устраивались в шалашах и балаганах и даже на открытом воздухе; по несколько раз в день проезжали по бивакам лазаретные фуры и нагружались новыми заболевающими. Дым от биваков сливался с дымом от навоза, который жгли, чтобы очистить воздух от заразительности, но он наполнялся страшным смрадом; дым скрывал солнечные лучи от глаз и подергивал все окрестности темной завесой. Солдаты, бледные, худые, изнеможенные, бродили с угрюмыми лицами. Не слышно было ни песен, ни музыки, ни веселых разговоров, и тишина прерывалась порой только стонами внезапно заболевающих, которые нередко в ужасных судорогах кончались в несколько минут. Зачем Дибич пришел под Седлец и остановился; что намеревался он предпринять – никто не разгадывал. В армии его не видали, – он жил в Седлеце, никуда оттуда не выезжал. Я ничего не помню в целой кампании скучнее этих и всех последующих биваков, которые мы имели под Седлецом и близ него. Здесь, наконец, вышли и наши награды за все предшествовавшие действия, но и они нас не порадовали. Дибич, видя одни неудачи, не смел уже быть щедрым, представления перечеркивались, неудовольствие его на князя Шаховского подало ему повод представления Гренадерского корпуса уменьшить еще более. Большая часть не получила никаких наград, другие же получили вовсе незначительные. Я вместо Владимира и Анны 3-й степени – Анну 4-й степени с надписью «За храбрость», и вскоре узнал, что военный министр отказал и в переводе моем в Генеральный штаб до производства в поручики. Я проводил время или на биваках дивизии, или у Зедделера в Грабянове. По вечерам собирались иногда у Зедделера вся корпусная квартира и многие адъютанты и офицеры Генерального штаба из главной квартиры; садились пить чай за общий большой стол, устроенный из досок. Каждый из посетителей обязан был рассказать какой-нибудь анекдот; Зедделер был председателем этих бесед и разбирал все наши действия и давал полную волю острому своему языку. Мы, каждый, по возможности, ему вторили…

Между тем предпринято было движение к Венгрову, и войска снова возвратились на биваки под Седлецом. Причина этого движения заключалась в следующем: генерал Уминский, составлявший левый фланг польской армии во время общего наступательного движения польской армии, по разбитии корпуса Розена двинулся к Остроленке, чтобы напасть врасплох на гвардейский авангард; но, встреченный Ностицем, командиром легкой гвардейской кавалерийской дивизии, при Рожанах, изменил свое намерение, перешел на левый берег Буга и двинулся к Венгрову, чтобы помочь Прондзинскому, атаковавшему тогда Игане, и отрезать Гвардейский корпус от главной армии. Во время сражения при Игане Гейсмар успел удержать его наступление, но на другой же день Уминский возобновил бой, оттеснил Гейсмара и овладел Венгровом. На помощь Гейсмару была послана 1-я гренадерская дивизия и потом на другой день двинуты 1-й пехотный корпус и две остальные гренадерские дивизии. 1-й корпус и гренадеры потянулись по одной дороге, впереди слышны были пушечные выстрелы; 1-я гренадерская дивизия вступила уже в дело, и главнокомандующий торопил войска, чтобы поддержать гренадер. Толь послал меня сказать Палену 1-му, что его пехота растянулась и задерживает гренадер. Я передал слова Толя, но Пален кивнул мне головой и не отвечал ни слова; вслед же за мною подъехал и сам Толь.

– Петр Петрович, – сказал он, – ваша пехота ужасно как растянулась, ползет, как черепаха.

– Нет, Карл Федорович, в свете такой пехоты, которая бы не растягивалась, – отвечал холодно Пален.

– Задерживает гренадер, у них шаг побольше.

– Зачем же вы не направили их вперед?

– Прикажите, пожалуйста, Петр Петрович, хоть сколько-нибудь стянуть колонны, нам надобно поторопиться, чтобы поспеть