Воспоминания о польской войне 1831 года - Николай Дмитриевич Неелов

грустную картину, стекла в доме были выбиты пулями, некоторые строения, чтобы вытеснить из-за них поляков, были зажжены гранатами и горели. Семейство пана с отчаянными криками бежало под защиту наших войск; но вскоре, однако же, по занятии нами Куфлева, пожар был потушен, Полуэктов по моей просьбе поставил к дому пана караул, и он был спасен от грабежа. Неприятель начал отступать поспешнее, Пален пошел за ним к Цеглову и остановился там на биваках, а 2-я гренадерская дивизия возвратилась к Куфлеву и расположилась перед селением. Главная квартира заняла панскую мызу. По всему было заметно, что Дибич, сделав форсированный марш, в самом деле напал на неприятеля с фланга неожиданно и, кажется, намеревался его отрезать от Варшавы, потому что, по всем известиям, получаемым от пленных, главные силы Скржинецкого были еще в Калушине, резерв в Минске и что под Куфлевом встретил нас Хржановский с частью правого крыла. Следовательно, стоило только продолжать действовать с тою же быстротою на завтра, и Скржинецкий был бы отрезан от Варшавы, или его армия, по крайней мере, претерпела бы значительное поражение. Диспозиция, полученная вечером, вполне согласовалась с общим желанием. По ней назначено: завтра с рассветом части войск 1-го корпуса, т. е. дивизии Мандерштерна и бригаде гусар, следовавшим на Шеницу, двигаться прямо на Дембевелки, остальным войскам корпуса Палена, двум дивизиям гренадер и кирасирам направиться на Минск. «Слава Богу! – говорили мы, – Скржинецкий отрезан и разбит непременно; главнокомандующий намерен действовать с прежней быстротой и решительностью». Но наша радость была непродолжительна; в ночь была получена другая диспозиция, в которой сказано, что войска выступают уже в полдень и направляются как из Шеницы, так и из Куфлева на Минск. Это что? – говорили мы. – Зачем эта перемена? Зачем медлить? Скржинецкий отступит, и тогда все наше движение опять напрасно. Но этим еще не кончилось; к рассвету получена третья диспозиция, по которой войскам 14-го числа приказано оставаться на месте, а 15-го, с рассветом, войскам Палена следовать на Минск, а 2-й гренадерской дивизии и корпусу Витта – на Калушин. Мы уже ровно ничего из этого не понимали… но впоследствии я слышал от Нейдгарта, что в первой диспозиции выразилось мнение Толя, а последние диспозиции были следствием особых расчетов Дибича, и эти расчеты основывались на известиях, полученных от шпионов из неприятельской армии. Скржинецкий хотел немедленно отступать, Хржановский, напротив того, доказывал, что пора им перестать бегать, как трусам, от русских войск, что они теперь равносильны русской армии, и просил боя. Скржинецкий колебался, а между тем медлил отступлением. Дибич ожидал поэтому быть атакованным сам, надеялся тогда нанести более решительное поражение, и главное, желал сначала присоединить гвардейский отряд, стянуть несколько войска, и потом уже, смотря по действиям неприятеля, или выжидать его нападения, или двинуться на Минск и Калушин; но двигаться на Дембевелки, совершенно в тыл неприятелю, Дибич уже не решался, полагая, что если и без того поляки думают вступить в бой, то тогда уже будут драться отчаянно, и успех боя может быть сомнителен.

День, проведенный в Куфлеве, был очень скучен. Понравилась мне здесь хитрость одного гренадера; солдаты отыскали яму, в которой был зарыт картофель, и начали выгребать его в полы шинелей; толпа собралась большая, один гренадер долго стоял, выжидая своей очереди, но, потеряв надежду ее дождаться, вдруг закричал: «Фельдмаршал, фельдмаршал идет!» Все рассыпались в минуту, а он между тем бросился в яму, и пока другие успели увериться, что это обман, и возвратились, он уже нагреб картофеля и вышел.

На другой день, 15 апреля, мы выступили из Куфлева, приблизились к Калушину, но он уже был очищен неприятелем. Через местечко двигался 2-й пехотный корпус, 2-я гренадерская дивизия направилась за ним, а мы с Зедделером поехали вперед к Минску, где раздавались пушечные выстрелы. В дело вступил авангард Палена; неприятель удерживал его при выходе из леса, чтобы дать время главным своим силам, которые отступали целую ночь, очистить Минск. Но, однако же, показалась уже часть кавалерии Палена и начала выезжать на шоссе между д. Осинами и Минском, тогда как в Минске находился еще хвост колонны главных неприятельских сил, которому приказано было удерживаться, чтобы пропустить обозы и резервную артиллерию. Когда мы приехали с Зедделером к Минску, артиллерийский парк стоял еще вправо от Минска и не начинал вытягиваться на шоссе, чтобы перейти через единственный мост, находящийся на нем через болотистую речку. Остававшиеся войска суетились около обоза, а о спасении артиллерии никто и не помышлял. Зедделер, заметив положение парка, послал меня сказать бригадному командиру гусарской дивизии, чтобы он поспешил этим воспользоваться и захватил неприятельскую артиллерию. Но он мне отвечал, что этого не было назначено по диспозиции, и оставался на месте. Зедделер поехал к нему сам, но напрасно убеждал его атаковать, говоря, что он без всякого труда захватит артиллерию, наведет страх на неприятеля, заставит его оставить Минск и, заняв местечко, или облегчит своему корпусу выход из лесу, иди даже отрежет войска, сопротивляющиеся Палену 1-му, от главных сил Скржинецкого. Но он не внимал никаким убеждениям и выжидал выхода из леса пехоты графа Палена 1-го. Корпус графа Палена 2-го еще не приближался, и мы с грустью смотрели с Зедделером около часа, как очищали Минск сначала обозы, как потом парк начал вытягиваться на шоссе по одному орудию, перешел мост и двинулся за главными силами Скржинецкого, и как оставшиеся войска заняли Минск, готовясь его удерживать. Зедделер выходил из себя, но помочь было нечем. Показался наконец слева граф Пален 1-й со своей пехотой, тесня неприятеля. В Минске неприятель остановился, дело завязалось довольно упорное, длилось около полутора часов; генералу Скобелеву оторвало руку; потери с обеих сторон простирались до 1000 человек. К вечеру Минск был занят; Пален 1-й выдвинут к Стоядле, а все остальные войска расположились на биваках, частью в Минске и частью за Минском. На биваках солдаты нашли несколько стеклянных ядер; мы полагали, что за недостатком в чугуне польские орудия действовали ядрами стеклянными, но утверждать в справедливости этого предположения не смею, тем более что после уже не случалось находить подобных ядер.

Итак, Дибич не достиг своей цели, не успел принудить Скржинецкого к бою. Скржинецкий не послушался советов Хржановского, и, как говорили, между ними начались с этого времени постоянные несогласия, но, конечно, Скржинецкий поступил благоразумно, разрушив своим отступлением все предположения Дибича. Скржинецкому дали время отступить, думали мы, и опять пойдем вслед за ним, и опять будем брать лбом те же дефиле. Но мы ошиблись; на другой день утром главнокомандующий