Воспоминания о польской войне 1831 года - Николай Дмитриевич Неелов

и Радорим – также к Лукову. Для уничтожения моста при Тырчине и сожжения судов оставлен отряд Герштенцвейга, который имел назначение, окончив свое поручение, присоединиться к главным силам в Седлеце. Этот фланговый марш, совершенный перед неприятельской армией, заслуживает еще и теперь похвалы многих по искусству, с которым войска были распределены по колоннам; но к чему вел этот марш? Чего достигал им главнокомандующий, удаляясь от предмета своего действия? – спрашивали мы друг у друга. Зачем ему нужно было соединение с корпусами Розена и Палена 2-го? Первый не мог ему оказать никакого содействия, второй, при наступательном движении главной армии, также направился бы вперед по шоссе и, по мере отступления Скржинецкого к Варшаве, который бы не замедлил тогда к этому прибегнуть, вошел бы в соединение с главной армией и сообщение также было бы восстановлено. Что же касается до раздробления войск на многие колонны, то, конечно, это, с одной стороны, ускоряло движение, но с другой, стоит только взглянуть на карту, чтобы убедиться в том, что если бы Скржинецкий мог иметь под рукой тысяч сорок и начал бы действовать наступательно, как того ожидали, то русские войска могли бы быть разбиваемы по частям. Для того, чтобы помочь этому недостатку, каждая колонна выбирала позиции для привала и ночлега чисто оборонительные. Таковы были позиции, показанные Нейдгартом Гренадерскому корпусу при Вилешине и Клочкове, к которым нельзя было подступить… Мы должны были каждую позицию снимать подробно, привозить планы Нейдгарту, который давал нам наставление на случай боя, и приказывал всякий раз осматривать пути отступления. Это последнее приказание досадовало и нас. Мы заключали, что они худо понимают настоящее положение дел и дух русской армии и от того действуют так ошибочно. После мы узнали, что положение обеих противных армий во время этого флангового марша было довольно странное; оба главнокомандующие находили себя в положении невыгодном и боялись быть атакованными, тогда как начальники штаба, Толь и Хржановский, и генерал-квартирмейстеры, Нейдгарт и Прондзинский, видели только невыгоды противной стороны и убеждали главнокомандующих атаковать, обещая им верную победу; но ни тот ни другой не внимали их убеждениям. Нейдгарт в 1838 году рассказывал мне один довольно замечательный случай, относящийся ко времени этого движения. «27-го вечером, – говорил он, – явился ко мне шпион с известиями о расположении польской армии; желая удостовериться в истине его слов, я взял ваш план рекогносцировок между Луковым и Зелеховым, представленный мне еще в Шенице, который лежал у меня в это время на столе, и приказал ему рассказывать, вполне уверенный в том, что это будет самая лучшая поверка и плана, и его известий. Он рассказывал до малейшей подробности расположение неприятельских войск, и все так согласовалось с планом, что не оставалось в истине того и другого никакого сомнения. Я увидел, что польская армия разбросана, и что стоит только ее атаковать, и гибель ее неизбежна. С этим открытием я пошел к Толю и разбудил его; мы отправились вместе к главнокомандующему, он согласился атаковать, тотчас же была написана диспозиция, приказано ее разослать, и я возвратился к себе. На рассвете я оделся, вышел, чтобы сесть уже верхом, довольный тем, что, наконец, наше желание исполняется.

– Куда вы, Александр Иванович? – спросил меня дежурный генерал Обручев. – Еще рано, войска выступают в 9 часов.

– Нет, в 6, – отвечал я, думая, что он не знает о новом предположении, составленном нами только втроем.

– Да вы куда? Вы думаете, что мы идем атаковать неприятеля?

– Да.

– Нет, отменено. Абакумов сказал, что нет продовольствия, и мы продолжаем фланговое движение.

Мне стало нестерпимо досадно, но помочь уже было нечем, отмена разослана мимо меня, я возвратился в свою хату и лег спать.

27 марта вечером гренадеры были в Клочкове, 28-го – в Радорише и 29-го – в Лукове…

В Луков послал меня Гурко вперед, чтобы занять позицию для всего корпуса, и с этого времени почти уже постоянно лежала на мне эта обязанность. Приехав в Луков, я нашел там генерала Р*, помощника генерал-квартирмейстера, и гвардейского Генерального штаба капитана Д*; они долго между собой рассуждали и наконец показали позицию корпусу между двумя болотистыми речками, непроходимыми вброд, так что если бы случился бой, как того тогда ожидали, то гренадерам пришлось бы стоять простыми зрителями, не имея возможности подать помощи другим войскам, и потом быть запертыми между болотами. Я сказал Рихтеру, что этой позиции принять не могу; он рассердился; я поехал назад и объяснил Зальца, который шел с жалонерами корпуса. Зальца согласился с моими замечаниями, и, приехав на место, заставил Рихтера переменить позицию. Между тем, к стороне Седлеца слышны были пушечные выстрелы, и лица у Рихтера и Дюгамеля были какие-то вытянутые; я не понимал, что делается, но к вечеру, однако же, все сделалось ясным. Прондзинский был счастливее Нейдгарта. Не успев убедить Скржинецкого атаковать главные силы русской армии, он предложил тогда, когда Горчаков соединился уже с кавалерией Розена за Рочою, двинуть левый фланг польской армии к Седлецу, разбить снова Розена до прибытия главных сил Дибича, овладеть Седлецом, уничтожить заготовленные там запасы, открыть прямое сообщение с Литвой и разделить Дибича с гвардией. План этот был превосходен. Скржинецкий согласился и поручил привести его в исполнение Прондзинскому, оставаясь сам с правым крылом для наблюдения за главными силами русской армии, чтобы не позволить ей открыть действия в тыл Прондзинскому на сообщения его с Варшавой. Прондзинский, оттеснив кавалерию Розена и Горчакова, приказал отряду, стоящему на самом левом крыле армии, – присоединения которого выжидать было невозможно, – открыть действия через Сухи к Мокободам, а сам, сосредоточив все остальное левое крыло к Цизе, двинулся 29 марта поутру на Игане. Розен, удерживая остатками своего корпуса позицию при Мокободах и занимая Седлец, мог, несмотря на присоединение Горчакова, противопоставить Прондзинскому лишь незначительные силы, расположив их на правом берегу Муховца и заняв д. Игане. Бой загорелся с раннего утра; Прондзинский возобновлял атаку за атакой, войска Розена держались упорно, но, несмотря на то, после долгих усилий были выбиты из Игане, потеряли два орудия, и неприятель уже начинал переходить за Муховец. Эти известия, полученные в Лукове, привели в новое смятение главную квартиру и в особенности встревожили главнокомандующего. До Седлеца еще оставалось 30 верст, поспеть на помощь Розену не было возможности, а между тем еще одна атака, и Розен опрокинут, Седлец будет занят, фланговый марш не поведет ни к чему, и русская армия останется без продовольствия, будет лишена своих прямых сообщений и отрезана от гвардии. К счастью, однако же, на помощь Розену подоспела одна из