Воспоминания о польской войне 1831 года - Николай Дмитриевич Неелов

там была целая польская армия. Мы мало еще имели веры в эти слухи, считая, что если Розена и успели как-нибудь оттеснить, то поляки выслали, вероятно, к Сточеку и Латовичу один легкий отряд, который, наведя страх на фуражиров, был принят ими за целую польскую армию. Но как могла явиться там целая армия? Это просто казалось непонятным. Вскоре, однако же, эти слухи стали подтверждаться более и более, и не оставалось уже никакого сомнения, что на фланге и в тылу у нас находится вся польская армия, и что корпус Розена опрокинут.

Дело Розена, как впоследствии мы узнали, состояло в следующем: Скржинецкий, выбрав самый удобный момент, когда главные силы русской армии удалились к Вепрже, и все внимание главнокомандующего устремлено было на устроение переправы, и когда корпус Палена 2-го, подходящий к Брест-Литовску, не мог еще поддерживать и служить репли Литовскому корпусу, ночью, с 18 на 19 марта, застлав Прагский мост соломой, перевел тихо свои войска и, на самом рассвете, когда густой туман не позволял еще видеть в нескольких шагах находящиеся предметы, атаковал врасплох войска, занимавшие предместье Праги, опрокинул их и явился перед Гейсмаром, стоявшим на позиции под Вавром; напрасно Гейсмар старался упорно удерживаться, неприятель охватывал его фланги и грозил его отряду совершенным истреблением. Тогда Гейсмар, уверившись, что перед ним находится вся польская армия, донес Розену и начал отступать к Милосне. Розен немедленно же приказал войскам собираться к Дембевелке, но было уже поздно, трудно и даже невозможно ему было успеть собрать свои войска, расположенные по квартирам на протяжении сорока верст. Гейсмар же был в это время опрокинут и отступал с такой поспешностью, что неприятель вместе с ним, на его, так сказать, плечах приблизился к Дембевелке, когда войска Розена не успели еще ни собраться, ни устроиться. Розен начал, однако же, с подоспевшими войсками удерживаться, но Скржинецкий или нападал на его войска при выходе на сборные пункты, или во время их устроения; все усилия Розена были напрасны, он потерял несколько орудий и два батальона, отрезанные неприятелем, и перед вечером начал отступление на Минск и Калушин; а между тем, польская кавалерия, двинувшись форсированными маршами на Окунев и Станиславов, захватывала войска, не выступившие еще с квартир, забирала обозы, перехватывала адъютантов, офицеров, посылаемых с приказаниями, и в довершение всего, выходя на шоссе в тыл отступающим, ставила их между двух огней и распространяла еще больший страх между войсками Розена. Ночь эта была ужасная; говорят, что войска его смешались в одну толпу; пехота, кавалерия, артиллерия, обозы – все было вместе, и беспорядок был так велик, что, если бы Скржинецкий мог его предугадывать и сделал сильный натиск, не спаслось бы ни одно орудие. Поутру Розен хотел испытать счастья и удержаться под Калушином, куда подоспела часть свежих его войск, но уже ничто не помогало; войска его снова опрокинуты, и он с остатками своего корпуса отброшен к Седлецу. С первого раза страшные потери привели было его в отчаяние: они простирались до двух третей всего корпуса и большей части артиллерии, но потом, мало-помалу, начали прибывать отсталые и раненые, так что через несколько дней оказалось, что потери его состояли из 11 орудий, большей части обозов и около трети всего корпуса убитыми, пленными и ранеными, доставшимися в руки неприятеля, т. е. за 6000 человек. Польская армия, оставив отряды для наблюдения за Розеном, для довершения своего маневра двинулась вправо и тучей налегла на тыл русской армии, чтобы оттянуть ее от переправы через Вислу. Там нападение Скржинецкого было также неожиданно; он захватывал фуражиров, слабых, больных, обозы, транспорты, следовавшие к армии, занял Сточек, Порызов, и все это было совершено с такою быстротою, что Розен не успел даже написать донесения главнокомандующему о своем поражении и донес уже из Седлеца, так что первые известия об этой катастрофе были получены и в главной квартире также от спасшихся фуражиров и обозных. Можно себе представить, как неожиданны и как неприятны были все эти известия для главнокомандующего, и в какую тревогу они привели всю главную квартиру. Долго Дибич не хотел даже и верить; посланы к Порызову и к Сточеку офицеры Генерального штаба, но они не могли проехать, вернулись назад и, подтверждая слова фуражиров, донесли, что неприятель уже в Зелехове. Где же Розен? Как он мог пропустить польскую армию в тыл русским войскам? Он разбит, без сомнения, но как? Где? Почему он не донес, чтобы главнокомандующий мог принять свои меры? Дибич бесился. Наконец, получено донесение, и еще более неприятное, какого можно было ожидать. Дело объяснилось, сомнения не было, в тылу находилась вся польская армия, коммуникационные линии прорваны, гвардия и корпуса Розена и Палена 2-го отрезаны, неприятелю открыт прямой путь в Литву; переправляться при таких условиях трудно, бой, один успешный бой мог только возвратить потерянное и восстановить утраченный перевес, и Дибич горел нетерпением сразиться, но, по странному и непонятному убеждению, не предпринял тотчас же наступления сам, а хотел выжидать нападения со стороны Скржинецкого, тогда как это вовсе не было целью действий последнего, хотя, говорят, Прондзинский и настаивал атаковать главные силы русской армии, но Скржинецкий не соглашался в этом случае с его мнением, потому что хотел верных успехов. Русским войскам приказано было тотчас же сосредоточиться при д. Рыки, где Дибич намеревался принять генеральное сражение. 1-я гусарская дивизия князя Лопухина с частью пехоты составила собою авангард и выдвинута была по дороге к Зелехову за Вилешин.

Все эти известия собственно для меня были очень неблагоприятны. Командировка моя, сопряженная с такими трудами, пропала даром. Толь должен был послать другого офицера к Крейцу с отменой отданных ему приказаний, который уже застал Крейца переправившимся на левый берег, и Крейц возвратился назад. Мне даже не хотели отдавать 60 червонцев, истраченных мной на поездку, и только по докладу Гурко Дибичу приказано было выдать. Набоков, потребованный также в Рыки со своей дивизией, сердился на меня за то, что я заставил его отправить обозы в Коцк, и что через это его дивизия осталась без продовольствия.

– Вы, батюшка, меня надули, – говорил он, – ни князь, ни Гурко вам не приказывали, а я остался в дураках, что послушал; вперед наука, буду умнее.

– Мне приказал граф Толь, и секретно, и потому немудрено, что ни князь, ни Владимир Осипович не знают.

– И что вы, батюшка, рассказываете, станет с вами граф Толь секретничать от князя, а вы просто не поняли его приказания и переиначили.

Мне было досадно, и я просил Гурко как-нибудь разъяснить это