Воспоминания о польской войне 1831 года - Николай Дмитриевич Неелов

барабане. Когда он только проезжал мимо гренадер, они встречали его с радостными лицами и говорили другим: «Тс! Василий Васильевич едет!» Гербель начинал им рассказывать прибаутки, и они помирали со смеху. Зато бывало, если и завязнет какое-либо орудие, то Гербелю стоит только крикнуть – гренадеры помогут, и орудие в минуту выхвачено.

3-я гренадерская дивизия стояла от нас не более как в версте; я бывал в главной квартире, узнавал там новости и приезжал их рассказывать Шредеру. Шалаш Шредера был против самого шалаша Набокова. Набоков, услыхав, что я приехал, садился против нас на барабане, просил меня рассказывать, что делается, и жаловался, что если бы не я, то он ровно бы ничего не знал.

– Мой Шредер, – говорил он, – никуда не ездит, ни с кем не знаком, только и знает, что спит да курит трубку.

Набоков так привык к моим посещениям, что если я уже не являлся день, он похаживал, скучал и повторял:

– А вот нынче Неелов не едет что-то, ничего и не знаешь.

Когда же я приезжал, он меня встречал с радостным лицом, говоря:

– Ну, батюшка, а уж мы о вас соскучились. Что это вы забываете нас?

Но раз он за новости на меня и подосадовал. Я был поутру в главной квартире и прочел там диспозицию: что 1-й корпус Палена 1-го, 3-я гренадерская дивизия и за ней 2-я гренадерская дивизия, в 11 часов выступают к Тржебуче; было уже 10 часов, Набоков сердился, что до сего времени задерживают диспозицию в штабе 1-го корпуса; желая, однако же, не замедлить выступлением в случае ее получения, приказал людям одеться; но настало 11 часов, 12, 2, войска Набокова в ожидании и без обеда. Набоков рассердился еще более, приказал варить кашу и прискакал в Квашнянку, чтобы со мной браниться.

– Ну, батюшка, удружили вы, – начал он, увидя меня, когда я шел к квартире Полуэктова.

– Чем, ваше превосходительство?

– Как чем? Обманули.

– Нет, не обманул, а диспозиция отменена. Вот прежняя диспозиция за подписью Нейдгарта, что вы выступаете в 11 часов, а вот новая, что войска остаются на месте.

– Да что ж они делают в главной квартире?..

В это время казак подал ему конверт. Набоков прочел, засмеялся и пошел к Полуэктову, я вошел за ним.

– Вот видите, Борис Владимирович, – сказал он, – в 1-м корпусе лучше распоряжаются.

– А что?

– Граббе пишет ко мне, что мы остаемся на своих местах. Была, прибавляет, диспозиция, чтобы нам выступать в 11 часов; но мы к вам ее не посылали, ожидая, что может быть отменится, так и случилось. А вы, батюшка, все-таки меня встревожили, – прибавил Набоков, обратясь ко мне.

– Но видите, я не виноват.

– Не виноваты, так! А на поверку выходит, что лучше все-таки не верить вашим новостям.

30 апреля главнокомандующий, соскучась бездействием, предпринял снова неожиданно подступить к Калушину, застать Скржинецкого врасплох и принудить его к сражению. С этой целью войскам приказано двинуться вечером: 2-му корпусу от Мингос прямо по шоссе; а 1-му корпусу, двум гренадерским дивизиям, корпусу Витта и гвардейскому отряду на Тржебучу. Пройдя Сухи, мы остановились около леса и своротили вправо от дороги, чтобы пропустить часть войск Палена 1-го, выходящих слева. Ночь была темная, мы простояли на месте около трех часов, и когда можно было опять тронуться и ударили подъем, я пошел в голове колонны с жалонерами. На рассвете мы прибыли к Тржебуче; там находилась вся главная квартира, а войска Палена двинулись уже вперед. 2-й гренадерской дивизии приказано устроиться влево от деревни в боевой порядок и ожидать прибытия главнокомандующего, чтобы начать наступление. Но каково было мое удивление, когда налицо не оказалось 4-го карабинерного полка.

Полуэктов досадовал, Фрейганг суетился, но я знал, что генералы будут правы и все оборвется на мне, и, заключив, что полк нигде не мог остаться, как только на ночном привале, поскакал назад. Выскакав назад, я увидел, что 4-й карабинерный полк действительно спокойно еще отдыхал на привале, разбудил барабанщиков, приказал им бить подъем. Загряжский вскочил, перепугался, полк беглым шагом поспешил на присоединение к дивизии, пробежал пять верст, и лишь только занял свои места, как выехал к дивизии главнокомандующий, и мы пошли вперед. В корпусе Палена раздавались уже выстрелы орудий; вскоре стала слышна и ружейная перестрелка. Неприятель, как кажется, упорно держался в Калушине, который уже был обнесен полевым укреплением. Главнокомандующий радовался, думая, что он достигает, наконец, своей цели; но это держался только один арьергард Скржинецкого, чтобы дать время отойти главным силам. Скржинецкий не отступал от своего плана и, как говорили нам после в Калушине, войска его начали отступать еще 30 апреля в час пополудни, из чего мы заключали, что Скржинецкий имеет при нашей главной квартире хороших шпионов и знает заранее о намерении Дибича. Бой под Калушином продолжался около часа. Опять мы ровно через три месяца наступали на Калушин с той же стороны; солнце светило еще ярче. Массы польских войск стояли на горе перед лесом, но когда мы приблизились к Калушину, он уже был занят Паленом 1-м, который начал наступление к Минску. Неприятель остановился под Ендржеевым; дело завязалось еще упорнее, длилось около полутора часов; почти вся пехота Палена введена была в дело и приказано двинуться туда же 3-й и 2-й гренадерским дивизиям. Но неприятель оставил Ендржеево и предпринял отступление к Минску. Дибич убедился опять, что не успеет принудить Скржинецкого к бою; он доволен был, по крайней мере, тем, что армия Скржинецкого находится здесь, что он не двинулся против гвардии и приказал войскам снова отойти к Калушину. Особенно в этом деле 1 мая отличились храбростью морские полки и легкая батарея Чаплица. Толь приказал Чаплицу выдвинуть батарею вперед и открыть огонь по неприятельской батарее, но Чаплиц вместо того подскакал на картечный выстрел к прикрытию, сделал несколько выстрелов, расстроил войска и заставил отступить как прикрытие, так и батарею, у которой в две, три минуты перебита была большая часть прислуги, и Толь здесь же надел Чаплицу Владимира с бантом. Потери при этом деле в 1-м корпусе были довольно значительны и простирались до 1500 человек. Граббе был контужен ядром: оно вдавило ему в бок кисти шарфа, но, к счастью, контузия оказалась неопасной. Понравился мне также один адъютант; он сидел на повалившемся дереве, ему пилили ногу, и он курил между тем трубку, и никому не позволял держать себя. Кончилась операция: он не крикнул ни разу, только раскусил янтарь у чубука.

Здесь, когда мы возвращались к Калушину от Ендржеева, я опять был свидетелем сцены, происшедшей между Толем и Паленом. Дибич с Толем ехали шагом в фаэтоне за гренадерами,