Воспоминания о польской войне 1831 года - Николай Дмитриевич Неелов

продержался бы в Варшаве против 40 000 дня два-три, а между тем Скржинецкий разбил бы гвардию и, переправясь через Буг в Нуре или Вышкове, стал на прямых наших сообщениях, и тогда взятие Варшавы могло быть для нас гибельно». Второе предположение представляло также большие выгоды. На это Нейдгардт мне отвечал, что надобно было иметь большую решительность, нежели какая была у Дибича, чтобы привести его в исполнение. Третье было самое невыгодное, и Дибич, руководствуясь одной излишней осторожностью, предпринял соединиться прежде фланговым маршем с гвардией и уже тогда составить дальнейший план действия. Таким образом, опасения Скржинецкого были напрасны, и поляки почти сдержали свое слово, что в мае месяце русских войск не будет на земле Царства Польского. И в самом деле, 9 мая, когда гвардия и главные силы перешли Буг и вступили в пределы России, в Царстве Польском оставались только корпуса Палена 2-го и Крейца. «Толь, – говорил Нейдгарт, – советовал, по крайней мере, отрезать Лубенского, переправив 1-ю гренадерскую дивизию и кавалерию Витта ниже Нура, но Дибич считал и это движение слишком смелым, и не согласился».

Время наступило прекрасное; погода как нельзя больше благоприятствовала нашему движению. Придя в Соколов, мы еще не знали цели этого движения, и только на другой день стали доходить до нас слухи о нападении Скржинецкого на гвардию, и об ее отступлении, сначала говорили даже, что гвардия разбита, но скоро Зальца узнал в главной квартире все довольно определительно.

Желая в Соколове побродить по окрестностям, я вышел в поле, подошел к кладбищу, и увидя, что солдаты, вынув некоторые кресты, собираются разрывать могилы, отогнал их и пошел далее; но, возвращаясь назад, увидел их роющих те же могилы и таскающих оттуда в полах шинелей ячмень и картофель.

– Видите, ваше благородие, – сказали они, – мы знали, что здесь зарыт ячмень и картофель, все свежие польские могилки таковы.

Признаюсь, я подивился догадливости русского солдата.

9 мая переход был форсированный, до 35 верст. Я выбрал на половине пути место для привала дивизии и поехал далее. Все другие офицеры Генерального штаба не принимали уже на себя эту обязанность, потому ли, что у князя оставалась в команде одна 2-я гренадерская дивизия, и я считался в ней дивизионным квартирмейстером, или потому, что они предпочитали ездить с Гурко и в качестве адъютантов развозить его приказания, надеясь через это более выиграть в его глазах, и не ошибались. Когда я въехал в лес перед Граном, наступал уже вечер, тихий, прекрасный; густая тень от роскошной зелени, которая в средней полосе России нам незнакома, благоухание весенних цветов, песни птиц, небо чистое, голубое, глубокое, и все это после скучных однообразных биваков невольно располагало к мечтательности. Я задумался, лошадь шла нога за ногу, и я только вечером, при захождении солнца, выехал к Гранам. Местечко Граны построено на высоком крутом правом берегу реки Буга, служащей здесь границей Литвы с Царством Польским. Буг у Гран неширок и мелок; против местечка через него был перекинут понтонный мост; войска взбирались на гору, тянулись по мосту и толпились близ моста; влево стояла кавалерия. Где, подумал я, сыскать Рихтера, чтобы узнать от него место для бивака, как вдруг раздался позади меня голос.

– Что это вы стоите здесь, сударь, и ничего не делаете?

Я оглянулся: это был Дибич, сидевший с Толем в фаэтоне. Я приложил руку к козырьку фуражки.

– Извольте ехать и провести вброд кавалерийскую бригаду, – сказал Дибич, – ту, что стоит влево, да сейчас я жду вас на другом берегу.

С этим словом фаэтон тронулся, и Дибич ускакал. Вот неожиданная забота, подумал я. Какая бригада? Где брод? Пожалуй, не зная его, еще утопишь войска; река не широка, но сажень полтораста не переплывешь.

– Вы будете переправляться вброд, ваше превосходительство? – спросил я у генерала, стоявшего влево с бригадой кавалерии.

– Да, приказано; на мост, говорит, не попадем; да вот нет ни одного из свитских офицеров; Бог знает, куда они деваются, а тут стой да дожидайся; на биваки придешь – достань фуража, вычисти лошадь; бедные солдаты и отдохнуть не успеют.

– А где брод?

– Вот, кажется, перед нами, говорят, его провешили, да кто теперь вечером рассмотрит эти вехи, долго ли затопить лошадей; казакам ничего! Они себе налегке, их лошади привычны.

– А казаки переправились?

– Да, прошло несколько сотен.

– Не угодно ли и вам за мною?

– Как за вами?

– Я прикомандирован к Генеральному штабу, и главнокомандующий послал меня сию минуту провести вас.

– Помилуйте! Да вы сами не ездили через брод!

– Главнокомандующий ждет вашу бригаду на другом берегу, и если вашему превосходительству не угодно будет следовать за мной, мне остается…

– Садись! – скомандовал генерал, не дав мне кончить, и мы поехали.

Не раз у меня замирало сердце от страха, когда пропадали из глаз вехи и когда, приняв немного в сторону, лошадь начинала плыть. Брод шел большими извилинами, к другому берегу вовсе уже не было вех, и только можно было пробираться по отливам струй, которые на мелких местах как-то более серебрились при вставшем месяце. Но вот и берег, только крутой; генерал дал лошади шпоры, я ударил свою нагайкой, и мы взнеслись на крутизну; там стоял Дибич и любовался на нашу переправу; и в самом деле, картина была прекрасная! Некоторые кавалеристы, однако же, обрывались, плыли по несколько сажен, но снова попадали на мель, и переправа совершилась благополучно.

– Спасибо! – сказал мне Дибич.

Я отыскал Рихтера, принял от него биваки за Граном по дороге к Нуру; целую ночь сначала ждал жалонеров, потом дивизию, она прибыла в Граны только на рассвете, тогда уже, когда 1-я гренадерская дивизия и кирасиры Витта, стоявшие впереди нас, выступали к Цехановцу. С Виттом пошли только три полка дивизии Каблукова, четвертый же Альбертовский остался при 1-м пехотном корпусе. Вот, говорили мы, настало какое время, что гренадеры и кирасиры составляют авангард.

10 мая после пятичасового отдыха войска снова двинулись к Цехановцу; впереди слышались выстрелы из орудий, но вскоре смолкли, и мы продолжали движение. Нас остановили верст за 8 от Нура на биваках, приказали варить кашу; раздались снова пушечные выстрелы, продолжались около часу, нас было двинули вперед, но пройдя с версту, адъютант главнокомандующего прискакал с приказанием опять возвратиться на биваки; наступил уже вечер, и дело под Нуром кончилось.

Дело под Нуром, как мы узнали на другой день, состояло в том, что Угрюмов встретил передовой отряд Лубенского в Цехановце и опрокинул его к Нуру, где находился сам Лубенский, а граф Витт, между тем, проведенный Бергом лесами, стал на пути к Чижеву, отрезывая Лубенского от главных сил армии Скржинецкого. Лубенский начал отступать, – Берг выехал ему навстречу парламентером и потребовал,