Воспоминания о польской войне 1831 года - Николай Дмитриевич Неелов

для выбора биваков на ночлег, и редко, очень редко удавалось отдохнуть около часа и что-нибудь перекусить. К счастью, человек мой Филат вел во все это время себя исправно, я находил у него всегда и готовый суп, и жареных цыплят, иначе пришлось бы питаться одним молоком, которое я иногда доставал, проезжая через деревни. Поехав с привала и выбрав место для ночлега, я должен был сделать кроки расположения войск для Рихтера, чтобы он мог составить из этого план общего расположения армии для генерал-квартирмейстера, и кроки для князя; потом опять ожидать жалонеров, войска, и когда все располагались на ночлег, меня требовали к Гурко, и так как Зальца уже тотчас ложился и засыпал, то Гурко делал со мной вследствие новой диспозиции распоряжение по дивизиям; я брал диспозицию для 2-й гренадерской дивизии, шел к Полуэктову и составлял уже, как дивизионный квартирмейстер этой дивизии, диспозицию для бригад; словом, работа моя оканчивалась не прежде двух часов пополуночи, а с рассветом опять то же. Трудно себе объяснить, как я мог это выносить, но еще труднее объяснить, как выносила моя лошадь, которой со всеми переездами, осмотрами местности и встречей войск приходилось сделать в сутки, если переход был 35 верст, то, наверное, вдвое. Притом, казаков у меня не было с самых биваков под Седлецом, доставать фуража некому, я мало имел времени, чтобы заботиться об ее корме, но она была так умна, что когда я слезал с нее и пускал ее на волю, она или щипала траву, или подходила к какому-нибудь сараю и отыскивала в нем сено, или, наконец, присоединялась к кавалерии, где кавалерийские солдаты из жалости поили ее водой и кормили овсом. Но никогда, однако же, она при этом не упускала меня из вида, и если замечала, что кто-нибудь хотел ее увести из моих глаз, она ржала, билась копытами и давала этим мне знать об угрожавшей ей опасности. Когда я приближался к ней с намерением сесть, она бросала свой корм, прибегала ко мне и останавливалась как вкопанная, голос мой знала как нельзя лучше. Когда я слезал и заходил в хату или в палатку к кому-либо из генералов, она ложилась у входа как собака, и так осторожно, чтобы не смять седла и чтобы стремя не попало ей под бок. Я выходил, она вставала и отряхалась. Неутомимость ее обратила внимание не только всей корпусной квартиры, но даже и главной квартиры. Гренадеры издали узнавали меня по лошади, и их лица оживлялись, потому что моя встреча войск означала скорый привал или ночлег. Князь Шаховской спрашивал у меня, чем я кормлю свою лошадь, что она может столько выносить. Нейдгард, Толь, даже сам Дибич узнавали меня издали по лошади.

– Долго гренадеры дожидались? – спросил у меня Дибич, когда я подъехал к Шумову.

– Часа два, ваше сиятельство.

– Ваша серенькая лошадка хоть некрасива, но добра.

– Да, ваше сиятельство, – прибавил Толь, – он и день и ночь на ней; я его узнаю издали.

– И я также, – пробормотал Дибич.

Дибич надеялся настигнуть Скржинецкого в Шумове, но обманулся в своем ожидании. Скржинецкого войска с раннего утра оставили Шумово и продолжали отступление к Остроленке. Наши войска прибыли в Шумово около полудня, пройдя 30 верст с лишком; жар становился нестерпимый; место для биваков было показано Рихтером впереди Шумова близ песчаных бугров, тянувшихся грядою в пустынном песчаном поле; вода была версты за две назади. Подобные биваки после такого продолжительного безостановочного марша мало доставляли отдыха для войск. Ходьба за водой, жар и расположение на песке приводили их в совершенное изнурение. Мы думали, что останемся здесь на ночлег, но главнокомандующий, надеясь настигнуть Скржинецкого, приказал после пятичасового отдыха войскам снова следовать вперед. Неприятель, по слухам, находился недалеко, и потому нельзя было отправиться вперед для занятия биваков, и я остался уже при дивизии, которой голова шла за хвостом 1-го корпуса. Когда мы прошли верст семь, подъехал ко мне Гурко.

– Поедемте, любезный, вперед, – сказал он, – посмотрим, что там делается, и выберем вместе биваки или позицию, что придется, это еще неизвестно.

– С Богом, золотой мой, – прибавил Полуэктов, – поезжай, а мы дойдем, у нас проводники есть.

Мы поехали; верст через пять стала слышна ружейная перестрелка, наступал уже вечер, солнце село; мы въехали на довольно высокую гору за Пысками, и перед нами открылась обширная равнина. Трудно уже было рассмотреть двигающиеся войска, но перестрелка в цепи фланкеров вспыхивающими огоньками ясно обозначала черту раздела авангарда Берга от арьергарда Скржинецкого. Наступила ночь, но перестрелка долго еще не умолкала. Ночь была темная, невозможно было продолжать действия. Мы с Гурко возвратились в Пыски, встретили Рихтера, он показал нам место для биваков, я дождался войск, расположил их и пошел к костелу, где был уже весь штаб Полуэктова. В это время получена была диспозиция, я сделал по ней распоряжение и лег спать. Войска в этот день сделали до 50 верст.

Диспозиция на 14 мая заключалась в том, что войска продолжают наступление к Остроленке. Гвардейский корпус по-прежнему составляет правую колонну, впереди которой следует авангард Бистрома. В средней колонне направляется авангард Берга, за ним 3-я гренадерская дивизия, потом 1-й корпус и кирасирский принца Альберта прусского полк. В левой колонне – два полка 2-й гренадерской дивизии, 1-я гренадерская дивизия и полки Куруты, а левее этой колонны – кавалерия Витта. По всем сведениям, собранным нами у пленных и отсталых, Скржинецкий намерен был остановиться у Остроленки и принять бой. Итак, завтрашний день, – говорили мы, – настает, наконец, давно ожидаемое сражение. Главная же причина, почему Скржинецкий решился остановиться у Остроленки, заключалась в том, чтобы дать время собраться всем своим отрядам и в особенности присоединить Гелгуда, который движением Гвардейского корпуса был уже отчасти отрезан, и должен был из Ломжи следовать большим обходом по правому берегу Нарева; но Гелгуд медлил, в твердой надежде преградить путь войскам гвардии через Ломжу.

До Остроленки оставалось нам еще около 20 верст, и потому войска выступили с рассветом.

– Где вы вчера были? – спросил меня строго Полуэктов. – Как вы смели оставлять дивизию, которая не знала, куда идти.

Я напомнил, что имел на это его позволение.

– Никогда я вам не позволял, и вперед, если вы осмелитесь отлучиться от дивизии, я вас арестую.

Я смотрел на Гурко, думая, что он меня оправдает от этого несправедливого обвинения, но он молчал и улыбался.

– Борис Владимирович, – прервал князь, – как вам не стыдно, он у вас всех больше делает, а вы его же и распекаете.

– Если, ваше сиятельство, – возразил серьезно Полуэктов, – он назначен состоять при мне, так пусть же и исполняет