Воспоминания о польской войне 1831 года - Николай Дмитриевич Неелов

– Ну, выдержал я денек, – сказал он мне.

– Верю.

– У Шредера убита лошадь при самом начале дела. Набоков адъютантов своих никуда не посылает, и потому все лежало на мне. Меня, я думаю, представят к Владимиру.

– Конечно, и стоит, если так.

Увидев здесь же своего человека с вьюком, я приказал ему приготовлять чай и повел ящики к старому мосту.

Огонь почти уже совсем умолкал, темнело, но лишь только мы въехали на высокий и узкий мост без перил, как вдруг загремела опять сильная канонада со стороны Скржинецкого; наша артиллерия отвечала тем же, гранаты взрыли поверхность Нарева; на мост направлены были перекрестные выстрелы, я ехал между ящиками, гранаты рвало над нашими головами и осыпало лошадей осколками; надобно было их отпрягать и бросать в Нарев, другие бесились; ездовые едва могли их сдерживать; к довершению всего, в эту минуту взорвало передо мною ящик, лошадь моя шарахнулась в сторону; я уже был почти над пропастью и мерил глазами поверхность Нарева; далее уже не помню, как, что? – ударил ли я лошадь нагайкой, сама ли она бросилась стрелой по закраине моста мимо ящиков, только я пришел в себя уже на другом берегу, тогда, когда она спокойно остановилась, выжидая как будто моего повеления, в какую сторону ехать.

Эта канонада со стороны Скржинецкого была уже заключением той дивной и кровавой драмы, которую он заставил разыграть под Остроленкой. Огонь постепенно становился слабее, слабее, и, наконец, умолк. Все превратилось в общую тишину, прерываемую только стуком колес, говором людей и ржанием лошадей. Все поле было покрыто трупами, но ни русские, ни поляки не уступили ни шагу. Когда все смолкло, я поехал в Остроленку, напился вместе с Петровским чаю и узнал, что мой человек отыскал в одной жидовской хате под печью несколько кулей ячменя. Это было в то время важной находкой, потому что почти ни у кого не было ни зерна фуража.

Главнокомандующий опасался ночного нападения Скржинецкого и поручил князю Шаховскому взять остальную 1-ю бригаду 2-й гренадерской дивизии, перевести ее за мост и принять начальство над всеми войсками, расположенными за Наревом. Я перевел бригаду через мост и расположил ее по указанию Гурко вправо от шоссе, там, где оно поворачивает под прямым углом на Пултуск. Эта бригада должна была служить резервом для прочих действовавших войск.

Войска остались ночевать на тех же местах, на которых дрались полдня; огней раскладывать ни с той, ни с другой стороны было нельзя, и потому солдаты после таких трудов и после дневного боя должны были довольствоваться одними сухарями. Ночь была темная, воздух тепел. Князь, Полуэктов, Гурко, корпусный и дивизионный штабы легли на траве около 1-й бригады. Я, полагая, что назавтра наступит новый бой, счел за лучшее хотя на ночь переменить лошадь, которая до того устала, что не повиновалась уже и нагайке, и привел на место ее вьючную…

Рассвело; я проснулся. В армии Скржинецкого все тихо. Что это значит? Вскоре встал князь и весь штаб; молчание. Мы поехали в боевые линии; все поле перед нами чисто; неприятеля нет, в продолжение ночи армия Скржинецкого спокойно отступила, не нарушив тишины, царствующей на поле сражения. Князь послал немедленно же донести главнокомандующему, и мы все ожидали ежеминутно приказания выступить вперед для преследования; но повеление главнокомандующего заключалось в том, чтобы пока оставаться еще на местах и выставить перед собою цепь аванпостов. Чего же медлит главнокомандующий? – спрашивали мы друг у друга. Нет сомнения, что неприятельская армия разбита после такого жаркого и продолжительного боя, а потому быстрое преследование могло бы привести ее в совершенное расстройство. Желая видеть во всем хорошую сторону, предполагали еще, что, вероятно, Дибич направил часть войск вниз по левому берегу Нарева, с тем, чтобы они переправились в Рожанах или в Пултуске через Нарев, и когда отрежут армии Скржинецкого отступление, тогда уже главнокомандующий двинется со всеми силами вперед, ударит на неприятеля с фронта и довершит его поражение, но жалели, что этот маневр не был приведен в исполнение 14 мая, тогда бы Скржинецкий не мог так долго удерживаться под Остроленкой и потерпел бы еще большее поражение. Но Дибич стоял на поле сражения и, кажется, не думал о преследовании.

С какою же целью дано это сражение с той и с другой стороны? Говорили, что Скржинецкий был настигнут русской армией и не мог уклониться от боя, но это несправедливо. Как скоро войска его были уже переведены на правый берег Нарева и Дибич не занял путь на Пултуск, Скржинецкий мог продолжать свое отступление безопасно; говорили, что Скржинецкий дрался для того, чтобы дать время Гелгуду, находившемуся в Ломже, выиграть еще один переход перед русскими войсками и направиться в Литву для поддержания инсургентов; но и это не входило в предположение Скржинецкого; напротив, он выжидал присоединения Гелгуда – вот была первая причина, почему он принял сражения; вторая заключалась в том, что он надеялся разбивать русские войска, переводимые на правый берег, по частям и опрокидывать их в Нарев. Ни та, ни другая цель не удалась; медлительность Гелгуда дала возможность отрезать ему прямой путь отступления на Остроленку, и он должен был двигаться большим обходом по правому берегу Нарева, а упорное сопротивление русских гренадер и потом дивизии Мандерштерна делало все усилия Скржинецкого бесполезными. Уверившись в невозможности достигнуть той и другой цели, казалось бы, уже незачем было Скржинецкому продолжать упорствовать и подвергать свою армию быть разбитой и даже отрезанной; но Скржинецкий опасался уже в таких обстоятельствах предпринять отступление и решился продолжать борьбу до ночи. Войска дрались с ожесточением; настала ночь, и Скржинецкий, по долгом колебании и совещании с своими генералами, предположил уже пожертвовать Гелгудом, чтобы спасти только расстроенные остатки своей армии, которые уже не могли выдержать нового боя. Гелгуду послано повеление отступить, если он не успеет пробраться на Плоцк, идти в Литву и поддержать инсургентов, а Скржинецкий поспешил отступить к Модлину, чтобы в его стенах найти себе защиту. «Все пропало», – писали польские генералы в Варшаву; «Я, может быть, приду с одними знаменами и трубами», – писал Скржинецкий модлинскому коменданту в первую минуту своего отступления. Русские потеряли до 4500, поляки до 5500; но главное расстройство польской армии заключалось в изнурении от предшествовавших форсированных маршей, в упадке духа после Остроленского сражения, где были напряжены все усилия и где все оказалось бесполезным.

Дибич жаждал боя и, имея на своей стороне перевес в силах (65 000 против 40 000), не сомневался в успехе. Благоприятные обстоятельства позволили ему настигнуть Скржинецкого при Остроленке, его желание исполнялось, неприятель выбит из