Воспоминания о польской войне 1831 года - Николай Дмитриевич Неелов

настигнуть его было уже невозможно. Граф Витт занял Пултуск и выслал разъезды к Сиероцку и Насиельску. Пален расположился при Голымине, гренадеры – в 4 верстах не доходя Пултуска вправо от шоссе близ мызы Клешево, Гвардейский корпус – в Макове, резервная артиллерия – в Рожанах, главная квартира – на мызе Клешево. Здесь решился выжидать Дибич окончательных сношений с Пруссией насчет закупки хлеба и устроения моста на Нижней Висле и, желая иметь более залогу к успеху в случае переправы и наступления к Варшаве по правому берегу Вислы, приказал: 1) Крейцу предоставить наблюдение за Замосцем, охранение Люблинского воеводства корпусу Ридигера, а самому двинуться к Седлецу, на соединение с Паленом 2-м. 2) Литовскому корпусу Розена, вновь переформированному, занять Седлец и прикрывать Брест-Литовское шоссе; и 3) Палену 2-му и Крейцу переправиться на правый берег Буга, часть войск расположить в Андржееве, часть войск в Замброве и часть в Остроленке, прикрывая таким образом Августовское воеводство, а три гренадерских полка Муравьева направить в Пултуск на соединение с главными силами. Это были уже последние распоряжения Дибича, которые ясно доказывают, что он все еще не отставал от своей системы раздроблять войска.

Поставив войска на песчаном поле, я поехал осмотреть местность. С полверсты от правого фланга 2-й гренадерской дивизии была небольшая роща, я въехал в нее по узенькой дорожке, спускавшейся круто вниз, и через минуту совершенно неожиданно увидел посреди рощи большой чистый пруд с островами и на противоположном берегу маленький красивый фольварок, боковая терраса которого выходила на самый пруд; я переехал плотину, вошел в домик, фермер и его жена предложили мне сливок, я позавтракал, написал на воротах мелом крупными буквами: «штаб 2-й гренадерской дивизии» и, полный удовольствия от своего открытия, поскакал к Полуэктову. Он уже готов был расположиться на биваках, приказал строить себе шалаш и досадовал, что в такой жар придется жить на песке.

– Это Африка, золотой мой, просто спечет солнце, – сказал он мне, когда я подъехал, – ведь выберут же такие биваки.

Я рассказал Полуэктову о своем открытии.

– Вот спасибо так спасибо; слезь же с лошади, я тебя расцелую.

– Покорно благодарю; а лучше поедемте, пока другие не заняли.

Весь штаб начал тотчас же собираться, радуясь, что хоть несколько дней проживут под крышей; но эта радость еще более увеличилась, когда увидели прекрасное местоположение фольварка и когда хозяин отвел нам две обширные чистые комнаты, хорошо меблированные. Полуэктов занял одну, мы другую; наша комната выходила прямо на террасу и пруд. Полуэктов пригласил к себе неразлучного спутника своего Фрейганга, но так как он поместился с ним в одной комнате, то это нас не стесняло.

Время приближалось к концу мая, погода стояла прекрасная, теплая, зелень была в полном блеске, мы прожили четыре дня так приятно, как не удавалось еще проводить время в кампании, совершенно по-сельски; катались на пруду в лодках, устраивали обед и чай на островах, ловили рыбу, долго сидели по вечерам на террасе и засыпали под песни соловьев и малиновок, – и на душе после всех военных тревог было как-то покойно и неизъяснимо хорошо. Но через четыре дня проведал о нашем помещении корпусный штаб, князь вздумал переехать на фольварок с своим штабом и все изменилось; свою комнату мы должны были уступить князю и Гурко, корпусный штаб занял чердаки, а мы переселились в сарай; наехали жандармы, множество обозов, денщиков, суета, шум, сельский вид изменился, и тот же фольварок стал уже не тот. В это время вышел перевод в Генеральный штаб Печковского и Кауфмана; меня это несколько досадовало, тем более что к этому примешивались нередко и легкие насмешки со стороны адъютантов, которые надобно было отражать притворным равнодушием.

Дня через два, когда все другие покойно отдыхали, меня послали сделать рекогносцировку между Голымином и Насиельском. Отправляясь на рекогносцировку и проезжая мимо бивака, я увидел на шоссе Дибича, он покупал у маркитантов булки и пряники, кормил ими гренадер и казался в самом веселом расположении духа.

– Куда вы едете? – спросил он, увидев меня.

– На рекогносцировку, ваше сиятельство.

– Покажите на карте, куда?

Я слез с лошади и показал ему.

– Осмотрите же внимательнее, да если случится узнать что-либо довольно важное о неприятеле, донесите по приезде прямо мне. Я усердием вашим очень доволен, служите всегда так, как вы начали. Прощайте!

Я поехал к Клешеву, но на дороге остановил меня генерал Чеодаев и долго расспрашивал, почему мы так мало выиграли от Остроленского сражения. В это время промчалась мимо нас дорожная коляска, вся в пыли; проезжая мимо Клешева, я увидел на дворе суету.

– Кто это приехал? – спросил я у адъютанта, стоявшего у ворот.

– Граф Орлов из Петербурга.

Я поехал далее, не придавая приезду графа Орлова никакого особенного значения. Через день вечером я возвратился с рекогносцировки, не узнав ровно ничего о неприятеле.

– Знаешь новость? – спросил у меня Брадке, когда я вошел в сарай.

– Дибич умер.

– Вот вздор! Я его третьего дня видел и говорил с ним.

– Третьего дня, а он сегодня ночью умер от холеры.

– Какие глупости!

– Вот человек, не верит, хочешь пари?

– О чем?

– О фунте конфект, зачем же с тебя брать больше.

– Изволь.

Но через несколько минут приехали Золотухин и Толстой и начали рассказывать, какую грустную картину представляет теперь мыза Клешево, что гроб Дибича стоит одиноко, пол и стены комнаты устланы и обиты черным сукном. Дибич очень изменился в лице, у гроба часовые, на дворе почетный караул. Я все еще думал, что все согласились меня обманывать, но скоро совершенно уверился в этой грустной новости. Когда вошел к Гурко, он был печален и угрюм.

– Теперь отложите пока вашу рекогносцировку в сторону, любезный, надо будет завтра посмотреть, как лучше построить войска при провозе тела покойного главнокомандующего.

– А разве?..

– Он умер сегодня ночью от холеры.

Признаюсь, это меня поразило, я стоял и смотрел на Гурко.

– Да, почтеннейший, жалко, и так неожиданно, когда наши дела только что стали поправляться, и когда мы могли надеяться близкого конца войны, все устроено, все приготовлено; но что делать.

Мне понятна была грусть Гурко; он был когда-то адъютантом у Дибича вместе с князем Горчаковым, Граббе и Обручевым, а Дибич умел привязать к себе окружающих. Жалко было его и мне; несколько ласковых и внимательных слов, сказанных им мне в Гродне и во время кампании, уверяли в его добром сердце.

– Куда же повезут его? – спросил я Гурко.

– В Россию; вероятно, Государь прикажет похоронить прах его в Петербурге, но так как в Литве волнение и проезд опасен, то его тело повезут через Пруссию и морем.

Я вышел от Гурко и невольно задумался. Бедный Дибич! Где вся его слава? Четыре месяца неудачной кампании, и не только не взята