Воспоминания о польской войне 1831 года - Николай Дмитриевич Неелов

Странные и глупые толки были между строевыми офицерами, но солдаты его жалели. «Правда, – говорили гренадеры, – он много водил нас по-пустому, а жалко его, Дибич был добрый человек, любил гренадер. Бог весть, другой лучше ли будет. Чтобы зацепить его хоть ядру под Остроленкой, так умер бы себе вместе с другими в сражении, а на постели главнокомандующему умирать от холеры должно быть тяжелее, нежели нашему брату солдату». Слухи об его смерти в армии были разные. Одни говорили, что граф Орлов привез ему известие о назначении на место его другого главнокомандующего; это огорчило Дибича, и с ним сделалась холера; другие, что он не хотел пережить своей славы и сам посягнул на свою жизнь. Что из этого справедливо – трудно сказать. Теперь известно только одно, что граф Орлов действительно был послан объявить Дибичу об отрешении его от командования армией, и что граф Паскевич, предназначавшийся на его место, был уже тогда вызван с Кавказа в Петербург. Государь был недоволен, да и не мог быть довольным действиями Дибича. Возмущение в Польше после стольких потерь с нашей стороны не только не погашено, но разгорелось сильнее и обняло собою Литву, Волынь, Подолию и Белоруссию. Нерешительность в Гроховском сражении навлекла на Дибича первое неудовольствие Государя, разбитие корпуса Розена, фланговое движение к Седлецу и обнаружившееся восстание в Литве и, наконец, бездействие под Седлецем заставило вызвать Паскевича. Государь видел необходимость удалить Дибича, но еще колебался, пока, наконец, движение Скржинецкого против гвардии и отступление Гвардейского корпуса не убедило Государя уже окончательно, что перемена необходима. И когда гремело Остроленское сражение, смена Дибича была уже решена. Но если бы Дибич выиграл это сражение, он или остался бы на своем месте, или, по крайней мере, удалился бы со сцены с торжеством, унося с собою всеобщее сожаление; но этого не случилось. Говорили также, что он перенес известие о своем отрешении твердо, казался за обедом веселым; вечером писал, потом, легши в постель, почувствовал припадок холеры, сначала не хотел никого звать, но когда боль усилилась, он приказал сходить за доктором Шлегелем; вскоре пришли Орлов, Обручев и другие его окружающие, но увы, никакие пособия не могли возвратить ему жизни, последние его слова, как говорили, были: «Господи! Вот как кончается вся наша слава!»

Из всего этого можно заключить, что Дибич умер действительно от холеры, обнаружившейся вследствие сильного потрясения, которое произвело на него известие, привезенное Орловым. Но кого здесь винить, если не самого же Дибича, подавшего повод к общему на себя неудовольствию…

Кто будет назначен главнокомандующим – никто не знал, исключая Толя, который, по положению о большой действующей армии, впредь до Высочайшего назначения, принял командование над армией. Многие говорили, что он, может быть, и останется главнокомандующим. Уверены были в его военных дарованиях; но все, начиная от генерала до прапорщика, боялись его власти, а солдаты судили по-своему: «Молодец Толь, вот был бы главнокомандующий, да только больно крут». Корпусные командиры, князь Шаховской и Пален 1-й, были в чинах старее Толя, вероятно, их тяготила бы ему подчиненность. Шаховской был человек вовсе не самолюбивый, но я заметил, что он это время был особенно тревожен и грустен, и я встречал его всякий день гуляющим с задумчивостью по роще далеко за полночь. Толь во время своего командования во всех отзывах к князю сохранял полную учтивость и не предписывал, а предлагал вследствие воли покойного главнокомандующего. Шаховской по старшинству был первым генералом в армии. Что же его заботило – подчиненность младшему или опасение быть назначенным главнокомандующим – сказать трудно, но только с получением известия о назначении Паскевича он сделался и веселым, и довольным.

Граф Орлов на другой же день после смерти Дибича уехал в Петербург, а главная квартира переехала в Пултуск.

Дивизия наша в день провоза тела покойного Дибича выстроилась по обеим сторонам шоссе. Мы должны были надеть шляпы; моя клеенчатая шляпа, лежавшая до того в чемодане, была вся смята. Адъютанты смеялись, что у меня на голове какая-то странная фигура, и даже Гурко посреди этой печальной церемонии не мог не улыбнуться. Гроб, покрытый черным, провезли без особенно важной церемонии, и войска возвратились на биваки.

Во время этой церемонии сказали нам, что приехал из Белостока Зедделер. Мы обрадовались. Когда мы возвратились на фольварок, Зедделер был уже там, он поздоровел и был в самом веселом расположении духа.

– Что я говорил, господа! Не правде ли, никто не хотел верить, что Скржинецкий двинулся на гвардию; а если бы поверили, гвардия не была бы принуждена так поспешно отступить, и вам не надобно бы было делать форсированных маршей. Узнав об этом, я тотчас же бросил лечиться; да, жалко, что не застал Остроленского сражения, хоть и теперь Толь должен сознаться в своей ошибке, я завтра же к нему представлюсь.

Гурко принял Зедделера сухо, князь ласково. На другой день возвратившись из Пултуска, Зедделер объявил, что он опять едет в Белосток, и что Толь его принял неприветливо.

Зедделера уже не огорчил этот прием; он видел в нем явную против себя личность, недостойную звания, носимого Толем; жалел только, что не поспел днями тремя ранее, Дибич любил его, и потому прием может быть был бы другой. Князь простился с Зедделером даже со слезами, и он уехал. Гренадерский корпус подвинут к самому Пултуску, корпусная квартира и дивизионный штаб переехали туда же. Пултуск красивый, чистенький и веселый городок, живописно разбросанный по волнистому крутому берегу Нарева. Толь и Нейдгарт занимали отдельный большой каменный дом на берегу Нарева, называемый дворцом. Галямин устраивал пирушки на общий счет офицеров Генерального штаба главной квартиры. В корпусной квартире жили скучно; Брадке был болен, в сильной горячке. Наша квартира состояла из двух довольно больших комнат: в одной помещался Полуэктов с Овцыным, в другой мы. Стол у нас был общий. Мы гуляли, купались в Нареве; погода стояла прекрасная, и я проводил иногда целые вечера на балкончике с сигарой и с романом Вальтер-Скотта. Все было покойно, раз только встревожили нас пистолетные выстрелы, но происшествие заключалось в том, что один офицер Литовского корпуса, состоявший при Нейдгарте переводчиком, влюбился в дочь пултусского комиссара и начал ее ревновать ко всем офицерам главной квартиры, посещавшим ее отца. Эта ревность расстроила его рассудок; сначала он стал жаловаться, что Нейгарт переменил с ним свое обращение и сделался холоднее, приписывал это наговорам, ходил объясняться с Нейдгартом. Нейдгарт его успокоил, но уже признаки сумасшествия обнаруживались сильнее. Подкараулив