Воспоминания о польской войне 1831 года - Николай Дмитриевич Неелов

– Употреблю все старание, ваше сиятельство, чтобы оправдать сделанную мне доверенность.

– Вы должны выбрать удобнейшую дорогу для следования главных сил армии. Теперь стояли дожди, дороги дурны; следовательно, нужна осмотрительность. До Голымина мы дорогу знаем, но это не мешает вам послать другого офицера, – заметил он, обратясь к Гурко, – узнать, какова она теперь. Неелов же сделает рекогносцировку далее, а именно, между Голымином и Рационжском.

Толь взял карту и показал мне эти места.

– Понимаете?

– Понимаю, ваше сиятельство.

– Осмотрите все продольные дороги, набросайте их на бумагу; выберите самый лучший и прямой путь никак не на Цеханов, там пойдет гвардия и обозы, и потому левее. Сделайте подробное описание этого пути и представьте ко мне через Александра Ивановича. Если там есть неприятельские разъезды, проберитесь мимо их и исполните свое поручение как можно лучше. Отговорок я не люблю. Ступайте!

Мы вышли; я просил у Гурко двух казаков, но он мне предложил одного жандарма и одного казака. До Голымина со мною должен был ехать Печковский, и Гурко, отправляя нас, сказал, что Печковский из Голымина может возвратиться один, а жандарма и казака оставил бы при мне. Выехали мы из Пултуска часа в три пополудни, шел мелкий дождь, погода была очень неблагоприятная. Печковский, когда мы отъехали верст десять от Пултуска, начал говорить, что ему нельзя будет возвращаться одному и что он не даст мне ни казака, ни жандарма. Я принимал это сначала за шутку и не возражал ему, но, наконец, это стало меня досадовать.

– Ты не имеешь права не дать, они посланы со мною.

– Им этого никто не сказал, – заметил он, улыбаясь, – а они послушаются, конечно, скорее меня, потому что я старше.

И мы оба замолчали.

К вечеру мы приехали в Голымин и остановились в сарае у обер-квартирмейстера 1-го корпуса, полковника Райского. Печковский объявил мне здесь уже решительно, что он не дает ни жандарма, ни казака; не желая заводить с ним ссоры, в особенности при едва знакомом человеке, я просил Райского дать мне казаков из штаба 1-го корпуса, но он затруднился и предложил мне самому сходить к начальнику штаба Граббе, стоявшему вместе с Паленом.

– Кто вас послал? – спросил Пален, когда я обратился с просьбой к Граббе.

– Граф Толь, – отвечал я почтительно.

– Разве в главной квартире не читают моих донесений, что я посылаю разъезды по этому направлению только до Сонска и далее не могу, потому что там неприятель.

– Не умею доложить вашему сиятельству, но граф Толь лично приказал мне доехать непременно до Рационжска.

– Возвратитесь назад и скажите от меня графу Толю, что я вам не позволил далее ехать, вас захватят, и что если бы была возможность, я давно бы и без главной квартиры распорядился осмотром этих путей.

– Не смею не повиноваться приказанию вашего сиятельства, но граф Толь, отправляя меня, сказал: «никаких отговорок», и потому, чтобы не навлечь на себя его неудовольствия…

– Понимаю, – перебил Пален, – когда так, поезжайте, но я вам не дам много казаков, вас скорее могут захватить, возьмите трех, не более, а я завтра же поеду в Пултуск и побранюсь за вас с Толем. Прощайте! Скажите мое приказание Райскому.

Я возвратился к Райскому, мы напились у него чаю. Дождь усилился, ночь была темная и я счел за лучшее часа три отдохнуть; но какова была моя досада и удивление, когда я проснулся и узнал, что Печковский поехал уже обратно в Пултуск и взял двух свежих казаков, данных мне Паленом, а жандарма и своего казака оставил для меня; но делать уже было нечего, я бросил жандарма в Голымине, взял двух оставшихся казаков и на самом рассвете пустился в путь.

Миновав аванпосты Палена, я пробрался лесами и, к счастью, не повстречался с неприятельскими разъездами. Один казак постоянно ехал впереди меня саженях в двухстах, взбирался на горы, осматривал кругом, не показывается ли где неприятель, и давал знать, если замечал где-либо части войск. Мы принимали тогда вправо или влево, скрывались в леса и выбирались опять на дорогу, как скоро опасность исчезала; ту часть дороги, которую я не мог набросать на бумагу с местности, я наносил по подробным расспросам; другой казак или ехал назади, или я посылал его в стороны. В селение я въезжал не иначе, как уверившись, что оно не занято неприятелем. У поляков стоял в этой стороне один легкий отряд, а потому мы заметили их разъезды в продолжение дня только два раза. К вечеру дождь перестал, я добрался до селения Пенеи; но здесь усталость моя была так велика, что я решился отдохнуть в сарае, стоящем отдельно на лугу. Один казак остался с лошадьми, с другим мы легли на сене, наваленном по обеим сторонам сарая. Сон был крепок, но на рассвете казак меня разбудил и указал на противоположную сторону сарая; там спало человек пять польских улан. Пришли ли они прежде нас, или после, не знаю; только медлить было некогда, мы тихо слезли с сена, чтобы не нарушить их сна, вышли из сарая, сели на лошадей, хотели продолжать путь к Рационжску, но на дороге показались разъезды, в селении сделался шум, и мы, опасаясь погони, потому что минут через пять несколько улан готовы были обскакать нас и отрезать дорогу, отложили поездку в самый Рационжск, быстро поворотили назад и скрылись в лесах, находящихся по правому берегу Вскры. Но лошади наши были уже утомлены предшествовавшим днем, и потому к вечеру мы едва доехали по другой дороге до Сонска, без всяких, впрочем, приключений, и находились уже в районе разъездов Палена. Оттуда поутру я отправился в Голымин и, желая представить отчеты более ясные и дать отдых лошадям, остался на этот день в Голымине, привел в порядок описание дорог, вычертил наскоро маршруты; эта работа заняла у меня время до двух часов пополуночи, а с рассветом я выехал в Пултуск. На дороге мне повстречался генерал Мартынов.

– А, здравствуйте! – закричал он, остановив свою коляску. – Слава Богу, вы, как я вижу, живы и здоровы. Поспешите скорее в Пултуск. Князь Шаховской с балкона не сходит, ждет вас не дождется, его напугал Пален. Я вас не задерживаю и не расспрашиваю.

В Пултуск я возвратился часов около трех пополудни. Князь был в самом деле на балконе и ожидал меня. Он расцеловал меня, усадил, приказал сначала подать обедать, а потом начал расспрашивать и беспрестанно повторял: «Ну, долго ли захватить; ей-Богу, это ни на что не похоже».

Гурко пошел к Толю и приказал мне через час быть там. Дождь лил ливмя,