Воспоминания о польской войне 1831 года - Николай Дмитриевич Неелов

однажды в сенях, что от комиссара выходил один адъютант и дочь комиссара провожала его с лестницы – спрашивала, скоро ли он опять навестит их, сумасшедший офицер выстрелил из одного пистолета в девушку и ранил ее довольно опасно в плечо, а из другого положил на месте себя. Эта история тотчас же разнеслась по всему Пултуску. Девушка нисколько не была виновата, притом молода и мила и заинтересовала собою всю молодежь. Мы ходили осведомляться об ее здоровье, она принимала всех лежа в постели, и надобно было быть такой любезной полькой, как она, чтобы это никто не счел с ее стороны предосудительным; но странно, что с этой минуты она действительно влюбилась в адъютанта, виновника ее раны; когда мы выходили из Пултуска, она выпросила у него на память мундир и хранила его под своей подушкой. Вступившие после нас поляки назвали ее изменницей, хотели расстрелять, и только просьбы и слезы отца удержали их.

Мы удивлялись Толю, что он остается в бездействии и не воспользуется временем своего командования, чтобы совершить что-либо важное; но на это были причины: 1) граф Орлов, вероятно, уже сообщил ему о назначении Паскевича, и потому Толь не считал себя вправе предпринять что-либо до его прибытия; 2) начальник штаба, заступающий место главнокомандующего, должен продолжать действовать в смысле плана покойного главнокомандующего, а план Дибича заключался в том, чтобы главные силы оставались в Пултуске до совершенного окончания сношений с Пруссией, и 3) обстоятельства нисколько не благоприятствовали никаким наступательным действиям. Дела, по смерти Дибича, оставались в следующем положении. В Варшаве после Остроленского сражения проявились разные партии, сильно заговорили против Скржинецкого и в особенности Круковецкий, хотели уже отрешить его от должности, уничтожив республиканское правление, приступить к избранию короля, ограниченного конституцией; но бездействие Дибича успокоило опять умы, все осталось по-старому; армия Скржинецкого была в Модлине безопасна от всякого нападения и могла вновь формироваться и пополнять убыль, понесенную при Остроленке. Гелгуд из Ломжи поворотил в Августовское воеводство, соединившись с 1200 человек кавалерии Дембинского, посланными к нему на помощь после сражения при Остроленке. Сакен хотел преградить ему путь, отбросить к границам Пруссии, и для этого разделил свой отряд на две части. Гелгуд напал на войска, оставшиеся при Райграде, нанес им поражение, и вместо того, чтобы поворотить на Гродну, захватить там главные магазины и следовать оттуда на Вильну, он, открыв себе путь, пошел на Ковну, а Сакен направился вслед за ним на Кальвари и Марианполь. Перейдя в Ковне Неман, Гелгуд был встречен с восторгом многими инсургентами, и число войск его увеличилось до 12 000 чел.; восстание в Литве усилилось. Гелгуд двинулся к Вильне, ожидавшей его с нетерпением, но медленность его движения, большой и совершенно напрасный обход на Ковну дали возможность графу Толстому сосредоточить при Вильне значительное число войск, к которым присоединился отряд Куруты и Сакен. Русские войска выстроились на Панарских высотах в трех верстах от Вильны; жители также вооружились и, при малейшей неудаче русских войск, готовы были заградить им путь через Вильну и подвергнуть их совершенному поражению. Приготовлялись уже большие торжества, чтобы встретить с триумфом своих освободителей и предвозвестников свободы. 7 июня загорелся бой, и, несмотря на превосходство сил русских, перевес долго колебался, но, наконец, Гелгуд опрокинут и вместо того, чтобы отступать к Беловежской пуще, двинулся на Ковну. Вильну отстояли, жители обезоружены, в городе восстановлен прежний порядок. Сакен и Курута получили повеление возвратиться в Царство Польское и присоединиться к Крейцу, а войска резервной армии, оставив гарнизоны в Вильне и других пунктах и разослав отряды для преследования рассыпавшихся шаек инсургентов, двинулись для преследования отступавшего. Но Гелгуд успел уже усилиться новыми инсургентами и, укрываясь от преследования, открыл действия малой войны, нападая на отдельные отряды, захватывая транспорты и перехватывая курьеров. Если бы Гелгуд имел лучшие военные дарования и двинулся сначала на Гродну, усилился бы главными шайками инсургентов, державшихся Полесья, и тогда уже обратился против Вильны, то нет сомнения, что Вильна была бы взята, и характер войны в Литве сделался бы еще более грозным.

Между тем продолжались действия и на Волыни; число инсургентов увеличивалось; несмотря на то, что Ридигер успел нанести им несколько поражений, они продолжали еще драться; наконец, Ридигер, вспомоществуемый частью войск Кайсарова и Рота, т. е. 4-го и 5-го пехотных корпусов, нанес им окончательное поражение при Майданке, принудил положить оружие и перейти в Галицию, и спокойствие в Волыни было восстановлено. Это дало возможность Ридигеру и потом Кайсарову направиться в Люблинское воеводство против Хржановского, а Крейцу предпринять движение к Седлецу на соединение с Паленом 2-м; словом, в это время война и в Литве и в Волыни была упорная. Крейц, Пален 2-й и Розен были в передвижении, а главные силы, в числе с небольшим 50 000, стояли в Пултуске против армии Скржинецкого, скрывавшейся в стенах Moдлина. Толю нельзя было ничего предпринять, и в таком неблагоприятном положении были наши дела, когда разнеслась весть о приезде графа Паскевича, назначенного главнокомандующим..........................

Дибич был с высокими военными дарованиями, и как начальник штаба армии заслужил бы неувядаемую славу, но, как главнокомандующий, он был слишком добр, доверчив и не имел твердости в характере и настойчивости, необходимой для такого высокого звания; планы его носили на себе отпечаток высокого ума и соображения, но как скоро дело доходило до исполнения, все эти планы рассеивались как дым от его нерешительности. Не таков был характер его преемника, как мы увидим впоследствии: он не мог похвалиться искусством составления планов, но зато, задумав какой-либо план, умел привести его в исполнение, несмотря ни на какие препятствия и не слушая ничьих убеждений; и его дела увенчались полным успехом.

Странная была судьба Дибича. Отец его был адъютантом у Фридриха Великого; он в 1801 году приехал в Россию и поступил в лейб-гвардии Семеновский полк, отличился в кампаниях 1805 и 1807 гг. Однажды рота его назначена была для почетного караула Прусскому королю; покойный император Александр, находя, что фигура Дибича худо гармонирует с рослыми гвардейцами, приказал назначить на его место другого; это обидело Дибича, он подал в отставку. Государь перевел его подполковником в свиту Его Величества по квартирмейстерской части (ныне Генеральный штаб), и отсюда начинается уже слава Дибича. Государь имел его на счету [как] прекрасного и способного офицера; в 1812 году в чине полковника, будучи обер-квартирмейстером в корпусе у Витгенштейна, он приобрел и известность, и всеобщее уважение, и через 12 лет службы был уже генерал-майором – карьера блестящая. 1813 и 1814 гг. он снова отличался храбростью,