Воспоминания о польской войне 1831 года - Николай Дмитриевич Неелов

лесных дефиле, оттеснен к Остроленке, гренадеры штурмовали и заняли Остроленку, штурмовали мост и, поддержанные пехотой Палена в числе 15 000, без содействия кавалерии и артиллерии, держались с 11 часов утра до 8 часов вечера против 40 000 польской армии, имея у себя в тылу Нарев и каждую минуту опасаясь быть погребенными в его волнах. Все поле было застлано трупами людей и лошадей, в некоторых местах убитые лежали кучами, проезд по шоссе заграждался телами: ручей, находящийся на левом фланге русских войск и на правом фланге поляков, протекал кровью, струи крови тянулись даже узкими лентами и по широкому Нареву, до 6000 трупов лежали менее нежели на пространстве двух квадратных верст. Поляки действовали храбро, но русские изумляли своей храбростью. Все частные начальники, командовавшие русскими войсками, показали и примерное хладнокровие, и распорядительность. Толь заслужил полную благодарность, распоряжаясь действиями артиллерии на левом берегу; он наводил сам почти каждое орудие, приготовляя их для залпа, который должен был окончательно остановить нападения Скржинецкого, выжидал момент, как рассказывали, с белым платком в руке и приказал батарейным командирам смотреть на него и командовать: пли! – по его мановению. Момент настал, Толь махнул платком, грянула страшная батарея, гренадеры спасены и кавалерия Скржинецкого рассеялась; словом, все действовали и храбро и распорядительно, главнокомандующий также, кажется, вполне проснулся от своего усыпления. Но настало утро, польская армия отступила, Дибич впал в прежнюю нерешимость, русские войска оставались пять дней на месте, и Остроленское сражение, стоившее стольких потерь, не повело за собою никаких последствий, и в «Варшавском курьере», оправившись от поражения, поляки уже писали, что корпус князя Шаховского и полк принца Альберта прусского совершенно уничтожены, хотя последний и не был в деле. Лишь только на другой день приняты были меры, чтобы окружить Гелгуда и разбить, не допустив его до Литвы, с целью отрезать его от Плоцка; 1-й пехотный корпус выдвинут вверх от Остроленки по правому берегу Нарева; Сакен с семью батальонами, в числе которых находился гренадерский графа Аракчеева полк и с четырьмя эскадронами направлен прямо на Ломжу, а Курута с гвардейским отрядом по дороге к Тикочину, чтобы не позволить Гелгуду поворотить к Калушину и соединиться с Уминским.

В армии движение всех этих войск против одного Гелгуда называли травлей едва живого зайца несколькими стаями собак; но Гелгуд достиг Литвы, не потерпев поражения. Взятием в плен отряда Гелгуда Дибич, казалось, хотел придать особую важность Остроленскому сражению, но, к несчастью, и этого не случилось. Войска были утомлены форсированными маршами, но тем не менее роптали, что мы остаемся на месте и не преследуем. Общий голос в армии был тот, что надобно преследовать, но Дибич не слушал этого общего голоса и доказал снова, что он умеет побеждать, но не умеет пользоваться победой.

С наступлением дня приказано зарывать трупы и подбирать раненых. Около полудня проехали мимо нас по шоссе верхами Дибич, великий князь Михаил Павлович, Толь, Нейдгарт и другие генералы и адъютанты, осматривая поле битвы. Внимание великого князя остановилось на одном раненом, у которого оторвана была ядром вся задняя часть головы. Он лежал, запрокинувшись на песок и, вероятно, у него был оторван один только череп, и песок, налипнув слоями, заменил его; но поднять его было нельзя, он умер бы в минуту, и что всего удивительнее, жизнь сохранялась в нем около двух суток.

После обеда мы хотели с подпоручиком князем Шаховским выкупаться в Нареве около моста, но я тотчас же выскочил из воды, наступив на тело утопленника.

Проведена ночь еще на тех же биваках, и только перед вечером прошел мимо нас вперед один казачий полк.

16 мая поутру Нейдгарт прислал ко мне казака с запиской, чтобы я сейчас к нему явился. Мы обрадовались, предполагая, что, вероятно, нас двинут тотчас же вперед. Нейдгарта я нашел во втором этаже большого каменного дома, стоящего на площади, в довольно обширной комнате, в которой была бедная и изломанная мебель, а стекла в окнах перебиты.

– В два часа, любезный Неелов, – начал Нейдгарт, – вы поведете свою дивизию вперед.

– Слава Богу! – прервал я с живостью.

– Чему вы радуетесь? – сказал он сухо. – Пойдете вперед, станете при дер. Нашевой, за 8 верст отсюда; там, судя по карте, должна быть хорошая оборонительная позиция, расположите вашу дивизию сообразно с местностью и ночью выставите аванпосты.

– Да кто же будет атаковать нас? – заметил я с удивлением.

– Не ваше дело; а я завтра или послезавтра приеду к вам и посмотрю, так ли вы расположили войска.

– Как! Мы будем стоять на этой позиции до послезавтра?

– Не только до послезавтра, а может быть, и неделю.

– А когда же преследовать?

– Не ваше дело! Я вам повторяю, – прервал Нейдгарт. – Исполняйте только то, что вам приказывают, и не позволяйте себе судить и разбирать действия главнокомандующего.

Я вышел, мне было необыкновенно досадно. Для чего мы будем стоять, почему не преследуем? Я не мог решительно себе объяснить этого.

В 1837 году, объезжая с Нейдгартом войска, когда он командовал 6-м пехотным корпусом, мы разговорились с ним в Боровске об Остроленском сражении.

– Скажите, – спросил я его, – я и теперь не понимаю Остроленского сражения. Почему не была послана часть пехоты и кавалерии переправиться через Нарев ниже Остроленки, чтобы отрезать Скржинецкому прямой путь отступления на Варшаву? Через это армия его была бы или уничтожена, или отброшена по направлению к Плоцку.

– Это предложил и граф Толь главнокомандующему, – отвечал Нейдгарт, – и он принял его предложение, сделаны были все распоряжения, отправлены туда понтоны и граф Витт с этой целью двинут по самому левому берегу Нарева, но после главнокомандующий, опасаясь, чтобы Скржинецкий, узнав об этом, не поспешил отступить от Остроленки, и через это не лишил бы его возможности дать сражение, в успехе которого он не сомневался, переменил свое намерение и, не слушая убеждений Толя, послал приказание Витту, не переходя за Нарев, поворотить также к Остроленке.

– Но я не понимаю, отчего вас рассердил, если припомните, мой вопрос, почему мы не преследуем? Я и теперь убежден, что преследование было необходимо, мы могли бы вконец уничтожить расстроенную армию Скржинецкого.

– Помню, от того меня и раздосадовал ваш вопрос, что только накануне перед тем я и князь Горчаков убеждали главнокомандующего преследовать, истощили все убеждения, и он никак не соглашался, потому что обозы наши отстали во время усиленных маршей и войска нуждались в продовольствии.

– Но разве нельзя было продовольствовать войска реквизицией? Мы к этому способу прибегали уже не раз и прежде.

– Трудно, но возможно; конечно, лучше бы было остановиться в Пултуске и там выжидать обозов, но воля главнокомандующего…

– Почему же Толь не убедил его?

– Толь самолюбив, одно