Воспоминания о польской войне 1831 года - Николай Дмитриевич Неелов

Саперы под огнем неприятельской артиллерии строили понтонный мост через Нарев, саженях в сорока ниже старого. По старому мосту тянулась еще пехота Мандерштерна, и потому мы простояли на берегу около получаса, в ожидании окончания моста. Признаюсь, я подивился при этом храбрости и быстроте работы наших саперов; они забывали об опасности и работали как будто на ученье, неприятельские гранаты лопались над их головами, или, ударяясь о поверхность воды, обливали их брызгами, или, рикошетируя по воде, неслись далее; нередко попадали и в наведенные понтоны, разбивали ящики и заставляли саперов снова их переменять. Лишь только саперы набросили последнюю доску, как карабинеры потянулись на правый берег Нарева. Нас встретил состоящий при Гурко адъютант Синельников, и мы пристроились к остаткам Екатеринославского и 3-го карабинерного полков, служащих резервом дивизии Набокова. Войска Мандерштерна и Набокова были построены в две линии в колоннах, мы стали за шоссе, где все было покрыто трупами. Артиллерия гремела по-прежнему, но ружейный огонь уже был слабее, все превратилось в бой холодным оружием; польские колонны наступали, Мандерштерн и Набоков двигались им навстречу, ударяли в штыки, опрокидывали, возвращались на свое место, прикрывались цепью стрелков, но ненадолго: поляки снова наступали и цепь снова раздвигалась, чтобы дать место колоннам встретить противников и с криком «ура!» снова их опрокинуть. Около четырех часов пополудни Гурко заметил, что у неприятеля формируются против нашего левого фланга сильные массы кавалерии и послал меня привести Гродненский гусарский полк, бывший при нашей колонне во время движения к Остроленке. Пожар в Остроленке уже прекращался.

– Видишь? – сказал мне флигель-адъютант Александров, показывая на свою грудь, когда я переехал мост.

– Что?

– Владимира с бантом, мне сейчас навязал его главнокомандующий.

– Поздравляю, за что?

– За Остроленское сражение.

Выехав за Остроленку и высматривая Гродненский полк, я наехал на батарею Чаплица, которая стояла в версте от Остроленки.

– Возьми меня в дело, – сказал Чаплиц, – иначе все кончится, и я не успею.

– Не смею, да нам и не нужно артиллерии. Подъезжай к песчаным буграм, там скорее тебя заметят и возьмут в дело.

Чаплиц послушался, потянулся к буграм влево от Остроленки. Толь искал в это время батарейной батареи, чтобы усилить устроенную им на возвышенном левом берегу большую батарею, и, не успев скоро ее отыскать, приказал стать на позицию Чаплицу.

Возвращаясь к Остроленке и убедившись, что Гродненский гусарский полк еще не прибыл, я встретился с Нейдгартом и объяснил ему поручение Гурко.

– Возьмите, – сказал он, – первый кавалерийский полк, который найдете, и ведите его моим именем к Гурко.

Первый полк, который мне попался, были лейб-уланы; я объявил генералу Олферьеву, командовавшему полком, приказание Нейдгарта.

Артиллерия, поставленная влево от Остроленки, действовала постоянно, но еще слабо; и ядра и гранаты хотя проносились от нас влево и над нашими головами, но изредка. Толь сам распоряжался ее действиями, но это была с его стороны маска, чтобы обмануть неприятеля. Было уже за 6 часов вечера; Скржинецкий, видя, что русские войска, постоянно против него действующие, не подкрепляются свежими силами, и считая их уже довольно расстроенными, выдвинул вперед большие массы кавалерии, чтобы ударить на левый фланг и нанести поражение гренадерам. Кавалерия его, предшествуемая огнем артиллерии, направилась вперед стройно, мерно; польская пехота раздвинулась, чтобы очистить ей место. Гренадеры поспешили построить каре; ружейный огонь смолк; гренадеры понимали опасность своего положения, знали, что если сделают шаг назад, то все будут погребены в волнах Нарева, и потому решились выдержать нападение твердо. Я был в каре, построенном из остатков Екатеринославского гренадерского и 3-го карабинерного полков; вот взвилась тучею пыль, кавалерия подскакала, каре сделали залп – и кавалерия, не успев в своей первой атаке, отступила назад и начала готовиться к новой. Легко удерживается первый натиск, первая атака, но, когда атаки повторяются, мужество начинает оставлять и самых храбрых. С трудом уже выдерживали гренадеры вторую атаку, опасаясь каждую минуту быть разорванными и смятыми. Но этим еще не окончилось их испытание. Собрались еще большие массы неприятельской кавалерии, строились около 10 минут, и все это было перед нашими глазами. Гренадеры уже чувствовали, что не в силах будут выдержать третью и решительную атаку, твердость их заколебалась. Все стихло, как перед страшной грозой, артиллерия с обеих сторон молчит; вот раздалось: «марш! марш!» в неприятельской армии, взвилась еще более густыми облаками пыль, каре сделали несколько преждевременный залп; еще минута, и они уже не устояли бы, все бросилось бы, может быть, назад. Но вдруг от стона орудий потряслась земля, над нашими головами заговорил как будто самый ад, гремело, шипело, свистело, и еще минута, все опять смолкло. Наши каре стоят неподвижно. Неприятельская кавалерия исчезла за густыми облаками пыли, и только кое-где видны были отсталые всадники и представлялось поле, покрытое трупами лошадей и кавалеристов. С этой-то целью устроена была Толем сильная батарея влево от Остроленки, и этого-то момента он выжидал, чтобы открыть действия по неприятелю через наши головы. Рассчитано верно, глубоко верно, и приведено в исполнение превосходно. «Это Толь, – заговорили оживленные гренадеры, – это его артиллерия, спасибо ему! Сберег гренадер». Массы неприятельской кавалерии скрылись. Скржинецкий, кажется, уверился в невозможности опрокинуть русские передовые войска и отложил свое намерение. Гренадеры остались на прежнем месте; польская пехота снова придвинулась, но огонь уже становился слабее; вечерело. Гурко послал меня привезти из Остроленки несколько патронных ящиков. Переехав через мост, я увидел на берегу князя Шаховского, он наблюдал также за действиями и посылал от себя приказания.

Я невольно остановился от удивления, при резкой противоположности характеров Шаховского и Палена. У Шаховского было только три его полка на другой стороне, и те состояли в непосредственной команде у Берга, а он ездил и хлопотал; у Палена же была там целая дивизия Мандерштерна и дивизия Набокова, находящаяся под его командой, потом пять батальонов 3-й дивизии Шкурина и, наконец, часть дивизии Лидерса, а он спокойно сидел за самоваром и пил чай на дворе высокого дома, о крышу которого ударялись порою неприятельские гранаты; только адъютанты скакали к нему с другого берега с донесениями и возвращались туда опять, получая короткие, но ясные приказания.

Между тем, генерал-адъютант Бистром восстановлял порядок в Остроленке, где появились мародеры. После я узнал, что он считался главным распорядителем действия войск на правом берегу Нарева. Говорили, что Бистром много содействовал при оттеснении неприятеля к Остроленке, при взятии города; судя по слухам, я в его храбрости не сомневаюсь, но в действии войск на правом берегу, кажется, ему приписать ничего нельзя.

Отыскав ящики, я повстречался