Воспоминания о польской войне 1831 года - Николай Дмитриевич Неелов

его предложение отрезать Скржинецкому отступление было не исполнено, и он другого уже не хотел делать. Дибич был добр, крайне добр, хорошо понимал военное дело, но слишком был доверчив к А – у, который нередко употреблял во зло эту доверенность. Дибич боялся, чтобы армия не оставалась без продовольствия, и А – в, понимая слабую струну его, умел играть на ней и извлекать из общих потерь свою частную пользу. Не раз он останавливал самые лучшие и блестящие предположения Дибича…

– Но разве главнокомандующий не знал, что войска постоянно нуждались в продовольствии?

– Знал и не верил; а если порой и верил, то думал, что это иначе быть не могло. Дибич имел все дарования хорошего полководца, ум светлый, быстрый, предприимчивый, но недостаток его состоял в горячности и нетерпеливости. Он вполне понимал и стратегию и тактику, но провиантская часть была ему недоступна, потому что по нетерпеливости характера он не в состоянии был следить за всеми действиями провиантского ведомства. Он выходил из себя, что не мог поверить всех провиантских расчетов; звал даже несколько раз к себе интенданта, распекал его, требовал ясного отчета, но ясные отчеты были таковы, что отнимали всякую возможность поверки. Главнокомандующий опускал руки и отказывался что-нибудь распутать…

В другой как-то раз Нейдгарт говорил, что главная причина, почему Дибич тотчас же не преследовал, заключалась в том, что во время форсированных маршей все обозы армии остались назади и не могли присоединиться к войскам ранее трех суток; войска же шли налегке.

– Все обозы армии, – заметил я ему, – были вместе с нами 12 мая в Высоко-Мазовецком, от которого до Остроленки 70 верст, следовательно, они могли бы легко поспеть в Остроленку если не 14-го вечером, то 15-го поутру.

– Правда, но обозы оставались в Высоко-Мазовецком, пока 15 мая не послано было им приказания тронуться оттуда.

– Для чего же они были остановлены в Высоко-Мазовецком, когда главнокомандующий искал боя? Он знал, что бой не поведет его ни к чему, если он не будет после того преследовать.

– Ищите этому причины в предшествовавших неудачах, напугавших главнокомандующего; он оставил обозы позади для того, что если русская армия потерпит поражение, то чтобы она не потеряла при поспешном отступлении своих обозов.

Мнение это мне показалось так странным, что я уже и не возражал Нейдгарту. Искать боя и опасаться вместе с тем поражения, желать победить и отнимать у себя добровольно выгоды, которые можно извлечь из победы – все это одно с другим так не согласно, что трудно и понять. Везде видны какие-то полумеры, излишняя осторожность, недостаток решительности, и против этого, кажется, нельзя оправдывать Дибича; не таков он был в 1829 году, когда, перейдя Балканы и с 20 000 стоя в Адрианополе, не опасаясь, что у него на фланге находится 80 000 турецкая армия, он предписал мир Константинополю............................

В два часа мы пошли в д. Нашево, я расположил войска на позиции, выставил впереди одну батарею. Вечером Полуэктов получил бумагу от генерал-адъютанта Бистрома, в которой он просил немедленно же сделать представление о войсках, участвовавших в сражении, прислать представления к нему как командовавшему войсками, действовавшими на правом берегу Нарева.

– Вот теперь, братец, – сказал мне Полуэктов, – я и представлю тебя в поручики, чтобы ты мог быть переведен в Генеральный штаб…

Через день Нейдгарт приехал взглянуть на занятую мною позицию и вполне остался доволен расположением войск. Екатеринославский гренадерский и 3-й карабинерный полки составляли уже по одному слабому батальону человек в 400. Знаменитая 2-я гренадерская рота в Екатеринославском полку почти совершенно была уничтожена. 4-й карабинерный полк соединен также в один батальон, а Мекленбургский находился постоянно в резерве, прикрывая резервную артиллерию.

18 мая прошел мимо нас граф Витт с авангардом, который был составлен из нескольких полков кавалерии и пяти полков 1-й гренадерской дивизии, а 19-го поутру двинулись и мы. Переход до Рожан был большой; местность гористая и пересеченная оврагами, и потому в первый день мы остановились на биваках в 10 верстах не доходя до Рожана, и только на следующий день поутру вступили в Рожаны. Корпус стал правее местечка на высотах, а корпусная квартира расположилась в местечке. Следуя к Рожанам и проходя селения, мы имели еще более случай убедиться в расстройстве польской армии после Остроленского сражения. Все деревни были наполнены ранеными и отсталыми, которые сами сдавались в плен и говорили, что если бы русские войска двинулись на другой же день за польской армией, утомленной форсированными маршами и расстроенной сражением, то большая часть войска побросала бы оружие без всякого сопротивления. Даже целые батальоны пехоты и эскадроны кавалерии нарочно отставали и складывали оружие, чтобы иметь предлог сдаться, но дня через два, оправившись и отдохнув, и видя, что их никто не преследует, брали снова оружие и шли к Модлину.

Местечко Рожаны стоит на высоком крутом правом берегу Нарева и имеет живописные окрестности. Внизу вьется Нарев, за ним стелются обширные луга, и далее на горизонте за синеватыми лесами видны разбросанные по горам селения.

Человек мой, не знаю почему, променял вьючную лошадь и на место ее выменял куцую, высокую, худую, у которой вырвана была назади ядром часть мяса. Я приказал ему, чтобы этой лошади не было; на нее гадко было даже смотреть. Он достал новую, а эту пустил на площадь. Она долго стояла посреди площади, потом вдруг направилась к низенькому домику с тремя окнами, в котором квартировал князь Шаховской, остановилась у стены и оперлась боком на раму окна, стекла зазвенели и посыпались к князю на стол. Шаховской перепугался, выскочил из домика, вызвал Гурко, и они уже вместе приказали жандармам оттащить ее на средину площади.

– Чья эта лошадь? Да какая гадкая! – ворчал князь.

Мы пили в это время чай на берегу Нарева со всем корпусным штабом, и Петровский, придя к нам, расссказал это происшествие, прибавя: Неелова лошади не дают князю покоя ни днем ни ночью. Но вскоре пришел Брадке и сказал, что та же сцена повторилась в другой раз, точно так же лошадь выбила другую раму у князя в квартире и он переходит уже к Гурко, а между тем приказал жандармам застрелить лошадь и разыскать, чья она. Мы хохотали от души и согласились молчать; никто даже не улыбался, когда князь рассказывал каждому из нас это происшествие, и только сознались ему в Варшаве, когда он и сам был расположен над этим посмеяться, тогда как в то время он готов был даже рассердиться.

Простояв в Рожанах день, мы двинулись к Пултуску и остановились там на довольно долгое время. Скржинецкий скрылся в Модлин и