Воспоминания о польской войне 1831 года - Николай Дмитриевич Неелов

– Что это значит? Кто приказал? – сказал князь, остановившись перед Екатеринославским полком.

– Главнокомандующий, – отвечал барабанщик Екатеринославского полка.

– Как главнокомандующий? – спросил скоро князь.

– Точно так, ваше сиятельство, они изволили здесь быть и поехали в Гвардейский корпус.

Через полчаса показалась на горе от Плоцка вся главная квартира верхами, а от Гвардейского корпуса ехал главнокомандующий в сопровождении великого князя Михаила Павловича, Нейдгарта, Щербатова и Бистрома.

– Шалаши сломать, – сказал Паскевич, подъезжая к гренадерам, – обозы назад, войскам стоять под ружьем, прикажите ехать за мной, Иван Леонтьевич, вашему начальнику штаба и офицерам Генерального штаба.

С этим словом Паскевич поклонился Его Высочеству и князю Шаховскому, и мы понеслись на полных рысях вслед за главнокомандующим по направлению к авангарду Витта. Дождь шел ливмя, ночь наступила темная, мы ехали все вперед и вперед без остановки. Паскевич гнал свою лошадь и не говорил ни слова. Никто не знал, как можно было заметить из общих разговоров, что причиной тревоги и куда едет главнокомандующий. Нейдгарт был также в недоумении, но никто не смел спросить Паскевича после поступка его с корпусом Палена. Проехав с лишком 15 верст и прибыв в расположение Витта, Паскевич как будто изумился царствующему там спокойствию.

– Где начальник арьергарда? – спросил он.

– Здесь, в хате, – отвечали попавшиеся навстречу солдаты.

Паскевич сошел с лошади и вошел в сопровождении некоторых лиц в квартиру Витта. Комната Витта была освещена двумя свечами, окна ее были низки, и потому мы, не слезая с лошадей, могли все видеть, что делается внутри. Паскевич вошел и остановился в удивлении: Витт, Берг, бывший у него за начальника штаба, и обер-квартирмейстер его Брадке, все в халатах, сидели за самоваром и пили чай. Они вскочили и также смотрели с удивлением на неожиданных посетителей.

– Вас атакуют? Обходят левое крыло? А вы кушаете чай, – спросил спокойно Паскевич.

– Кто атакует? – спросил граф Витт.

– Вы же пишете. Записка руки Берга.

– Моя, ваше сиятельство?

– Да, ваша. Вы послали ее с казаком передать генерал-квартирмейстеру, я гулял по Плоцку, казак попался мне навстречу, я взял у него записку, прочел, привел в тревогу всю армию и прискакал сюда, чтобы видеть дело собственными глазами.

– Ваше сиятельство, – перебил Витт, – эти донесения посылаются к генерал-квартирмейстеру каждый час, и каждое из них есть продолжение предыдущих донесений; здесь разумелась цепь аванпостов, которую несколько было потеснили; но теперь она опять на своем месте.

– Что же вы так бестолково пишете? – сказал с досадой Паскевич, обратясь к Бергу.

– Для генерала Нейдгарта это очень было понятно, ваше сиятельство, – отвечал учтиво Берг, – и он, вероятно бы, не доложил даже об этом вашему сиятельству, это так ничтожно.

Паскевич рассердился, отказался даже напиться у графа Витта чаю, мы поехали по дождю обратно назад, возвратились уже на рассвете, а войска еще стояли под ружьем. И потому, можно сказать, как в одном случае Паскевич, желая распоряжаться сам и не доверяя окружающим его лицам, поступил хорошо, так в другом случае это вышло дурно; и сколько тайное направление корпуса Палена делает главнокомандующему честь, столько пустая тревога заставляет винить его. Но этим тревога еще не кончилась. Паскевич, вероятно, для того чтобы выдержать свой характер и убедить войска, что тревога была не напрасная, приказал войскам часа через два выступать и следовать как гренадерам, так и гвардии по направлению на Липно в боевых порядках, отступая линия через линию. Витту также приказано было отступать левее Плоцка и, если неприятель будет сильно его теснить, навести его на Гренадерский и Гвардейский корпуса и пристроиться к левому флангу гренадер. Карабинеры из Плоцка присоединились ко 2-й гренадерской дивизии. Гренадерский корпус построился в боевой порядок фронтом к Плоцку, гвардия отступила на версту, потом также построилась в боевой порядок. Гренадеры прошли мимо ее полями, остановились, выстроились, и опять начала отступать гвардия. Этот переход корпус за корпус повторялся четыре раза, но против кого был подобный маневр, никто не понимал решительно. Местность за Плоцком была открытая, видно было вдаль верст на 15, и не только нигде не показывался неприятель в значительных силах, но даже не видно было и разъездов. У Витта, образовавшего теперь собою арьергард, не слышно было ни одного выстрела. Войска беспрестанно перестраивались, останавливались и, проходя по вязким полям, истомились. Солдаты роптали, частные начальники выходили из себя; дождь поливал как из ведра, не было ни на ком сухой нитки; в шесть часов времени войска прошли таким образом четыре версты. Когда Гренадерский корпус снова остановился, чтобы пропустить гвардию, Шаховской лег на поле у борозды, завернувшись в мокрую шинель, и с досады не говорил уже ни слова. В это время проехал главнокомандующий, севший в карету с Толем, и потребовал к себе князя. Князь вскочил, подошел к карете и, не ожидая, что намерен ему приказать Паскевич, начал говорить.

– Это, ваше сиятельство, ни на что не похоже! Вы хотите без боя расстроить армию, я вас поздравляю, успеете!

Продолжение разговора трудно было расслышать, только он был горяч, и когда Паскевич проехал, гренадеры и гвардия свернулись в походные колонны и, пройдя еще версты четыре, расположились на биваках близ леса. Войска были утомлены до невозможности и, несмотря на дождь, не хотели строить себе шалашей, но оставались всю ночь под открытым небом.

Об этом происшествии рассказывает Толь в своих записках несколько иначе: он говорит, что будто бы Паскевич показал ему за обедом записку Берга и, несмотря на его убеждения, что это относится к цепи, встревожился и привел в тревогу всю армию, что Толь не хотел ехать по пустякам в арьергард, оставался покойно в Плоцке и только ночью выехал навстречу Паскевичу в небольшую деревеньку верстах в 6 от Плоцка, где Паскевич остановился для составления диспозиции. Здесь, говорит Толь, Паскевич начал диктовать сам, сбивался, путался, сердился, показал явно свою неспособность распоряжаться и кончил тем, что столпил всю армию на тесном пространстве и затруднил до того движение частей войск, что они тянулись четыре версты несколько часов.

К утру погода разгулялась, мы двинулись далее и еще в один переход были уже у Липно. Главная и корпусная квартиры расположились в Липно, а дивизионный штаб правее Липно, на мызе у мельника, близ биваков дивизии, стоявшей за ручьем. Местоположение около мельницы прекрасное, комнаты, занимаемые нами в доме у мельника, были прехорошенькие. Мельник, седой старик, был замечателен по своему огромному колтуну. У него мы нашли сиротку мальчика, который жил в хлеве с телятами, питался мякиной, ходил нагишом и даже плохо говорил. Отец этого мальчика умер, оставшись должным мельнику 60 злотых, и мельник вымещал это на бедном сиротке, которому было уже около 12 лет.