Воспоминания о польской войне 1831 года - Николай Дмитриевич Неелов

Мы его взяли, он начал есть хлеб и мясо с такой жадностью, что надобно было опасаться за его здоровье; потом заплатили мельнику долг, увезли от него мальчика и Полторацкий отдал его в ученье в Варшаве. Близ Липно мы простояли три дня и пекли хлебы. Сухари, взятые из Пултуска, были израсходованы. Основание наших действий переменилось. Хлеб, покупаемый в Пруссии по вольной цене, доставлялся к армии мукой, и потому через несколько переходов надобно было останавливаться, печь хлебы и сушить сухари. Сообщение с Литвой было уже совершенно прервано войсками Скржинецкого, и курьеры ездили не иначе как через Пруссию. Легкие войска Скржинецкого, продолжавшие следовать за армией, оставляли нас долго в твердом убеждении, что за нами двигается вся польская армия. Из Липно войска наши двинулись к Киеколю. Зальца поехал вперед для занятия позиции, а мне приказано было следовать туда с жалонерами. Я около часа отыскивал Зальца и в местечке, и кругом местечка, и видя, что все мои поиски бесполезны, решился ожидать прибытия корпуса. Часа через два показался и корпус.

– Где наша позиция? – спросил князь.

– Я не мог отыскать Зальца.

– Виноват! – сказал Гурко. – Он в 5 верстах по дороге к Осьеку, я совсем позабыл упомянуть в посланной к вам записке. Поезжайте, любезный, скорее.

Я приказал следовать жалонерам и поскакал по дороге к Осьеку. Зальца сидел в корчме под окном и покойно курил трубку.

– Насилу нашел вас, – сказал я, слезая с лошади.

– Зачем же вы слезаете, я скоро поеду.

– Скоро – не значит сию минуту, я целое утро на дожде, промок до костей, и мне вовсе не весело ожидать еще на дожде, когда вы сидите под крышей.

Зальца вспыхнул, я также; мы наговорили друг другу колкостей и замолчали. Пришли жалонеры. Зальца начал было расставлять их сам, но, не имея привычки, делал это медленно; между тем, корпус уже подходил и войска надобно бы было напрасно держать под ружьем. Тогда Зальца обратился ко мне, попросил меня помочь, я расставил, корпус расположился, и это была единственная наша размолвка в продолжение всей кампании.

Немало нас забавляли на пути от Пултуска Фрейганг и Полуэктов: первый – желанием отличиться, второй – заботливостью. Фрейгангу непременно хотелось командовать каким-либо отдельным отрядом; иногда, чтобы утешить его, я ставил его несколько отдельно от дивизии, – говорил ему, что он составляет теперь особый отряд и обязан защищать такой-то пункт, откуда ожидают неприятеля. Фрейганг суетился, хлопотал, ездил просить у Гурко особого офицера Генерального штаба и не спал по целым ночам. Но часто и Гурко, зная его слабость, нарочно поручал ему сказать, что он составит такой-то отряд и к нему поступит часть кавалерии и казаков. Фрейганг приходил в восторг, опять начинал хлопотать, но через час Гурко присылал сказать, что предположение не состоялось, и Фрейганг приходил в уныние. Порою, когда он начинал на меня досадовать, я, чтобы примириться с ним, спрашивал его совета насчет какой-либо позиции как старшего офицера Генерального штаба; Фрейганг забывал все, говорил мнение, я находил его прекрасным, и мир заключался. Полуэктов часто не знал, куда дивизия идет, когда выступает, и стоило отдать ему только в руки диспозицию, он клал ее к себе под подушку, говорил, после, после, и дивизия не получала никаких распоряжений; поэтому я читал ему диспозиции, не выпуская из своих рук, выводил дивизию в назначенный час и вел, не ожидая Полуэктова, который догонял нас нередко на второй половине перехода; для того же, чтобы он знал, куда мы направились, я оставлял у него коротенькую записку, передавая ее Овцыну; и к этому порядку дел так привыкли, что князь и не спрашивал уже у Полуэктова, почему войска замешкали выступлением или почему растянулись, но обращался с вопросом ко мне, хотя бы здесь был и Полуэктов. Почти с самого Пултуска, чтобы уложить в фуры более сухарей, приказано было их истолочь. Князь, постоянно заботившийся о продовольствии, спросил раз у Полуэктова:

– Борис Владимирович, у вас, кажется, мало продовольствия?

– Будет, ваше сиятельство.

– Как будет! Да на много ли осталось?

– Не беспокойтесь, и крошками будем питаться.

– Как крошками питаться? Что вы это говорите? – вскричал с досадой Шаховской и начал распекать Полуэктова.

В это время дежурный по дивизии майор доложил тихо Полуэктову, что действительно солдаты уже другой день питаются крошками, потому что отпущены сухари на пять дней толченые. «Хорошо, – сказал тихо Полуэктов, – молчи!» – и начал доказывать князю решительно, что и крошками можно питаться. Шаховской рассердился не на шутку, и тогда только уже Полуэктов заметил равнодушно, что под крошками он разумеет толченые сухари, которых еще остается на два дня.

– Вот и толкуй с вами, – сказал князь, – так бы вы и говорили.

За Киколем мы остановились в небольшой немецкой колонии и на другой день оставались там же. Но с раннего утра начали раздаваться к стороне Осьека сильные пушечные выстрелы, которые становились время от времени чаще. Это встревожило князя и всех нас; мы заключили, что, вероятно, какой-нибудь значительный отряд Скржинецкого преградил переправу Палена, тогда как сам Скржинецкий намеревается ударить на тыл русской армии. Шаховской послал к Осьеку адъютанта, и мы успокоились. Неприятеля на другом берегу не было, и корпус Палена уже переправился; выстрелы раздавались у Торна, где прусским королем на всякий, вероятно, случай собрано было 50 000 войска, и когда наша переправа начала совершаться благополучно, король, чтобы дать другое значение этому сбору, начал маневрировать. Но не одни мы, как видно из записок Толя, были в том убеждении, что за нами двигается вся польская армия, Паскевич также постоянно этого опасался и держал даже с Толем пари о 50 червонцах, что Скржинецкий непременно атакует нас с тыла во время переправы, и каждый легкий отряд принимал за появление целой польской армии.

6 июля мы двинулись на переправу, и войска расположились на берегу в ожидании. Многие из штаба поехали на границу Пруссии; туда выехали также прусские офицеры; встречались с нашими офицерами необыкновенно радушно и завидовали нам, что мы воюем, а они только маневрируют. На Висле, которая здесь очень широка, находилось на месте, избранном для переправы, два острова: один узкий и довольно длинный, почти на полверсты, другой небольшой. Главный фарватер реки был между правым берегом и длинным островом и простирался в ширину сажен на 300. Мост на главном фарватере, устроенный на больших судах, доставленных из Пруссии, был широк и прочен, так что пехота могла проходить по нему взводными колоннами; через второй рукав, сажен в 120, мост был уже менее широк и прочен, и через третий рукав, сажен в 60, плашкотный мост заменялся уже понтонным.