Воспоминания о польской войне 1831 года - Николай Дмитриевич Неелов

И вы с грустью выходите из спальни княгини, повторяя: ее уже нет. А купидон смотрит на вас с тем же таинственным видом…

Аркадия в это время уже несколько опустела, но еще поддерживалась. Не припомнишь многих других ее храмов, гротов и портиков; я не имел тогда времени записывать и рисовать, подобно гвардейским офицерам, которые с видом глубоких знатоков бродили по саду целый день с карандашами и бумагой…

Кажется, переход через Вислу и новое приближение к Варшаве должно бы было оживить войска надеждами и разлить общий дух довольства; но, между тем, во время нашего пребывания под Ловичем расположение умов в армии было не совсем благоприятно; причины этого заключались в бездействии, в нерешительности, которую показал Паскевич при направлении на Болимов, и в укреплении Ловича; все полагали, что Паскевич намерен перейти к системе оборонительной войны, как Дибич под Седлецом, и что армии придется еще долго и долго стоять под Ловичем. Но главной причиной неблагоприятного расположения умов в армии были разные дурные слухи, изобретаемые более воображением, привыкнувшим видеть все с худой стороны, и неприятными известиями, полученными в то время из России. Трудно было тогда отличить ложь от истины, но, испытав столько неудач, все верили более в дурное, и все роптали на медленность Паскевича и на то, что не была приведена в исполнение атака на Болимов. Говорили, что Ридигер разбит и отброшен к Люблину, что корпус Розена претерпел такое же поражение, как в марте месяце, что Уминский овладел Седлецом и вошел в прямое сношение с Литвой, Крейц и Герштенцвейг остановлены на пути к Нижней Висле высланным против них сильным отрядом, что война в Литве кипит еще с бо́льшим ожесточением и обняла собой и Белорусию, и что, наконец, к довершению всего Варшава сильно укреплена с западной стороны, и к Калишу приближается уже значительный корпус французских войск, посланный на помощь полякам, что могло бы дать совершенно новый оборот войне, усилить поляков и подвергнуть русскую армию не только потере своих сообщений с Пруссией, но и решительному уничтожению. Предполагали даже, что Лович укрепляется с той целью, чтобы иметь возможность в нем удерживаться, если произойдет соединение французов с поляками, и Паскевич до того времени не найдет средства переправиться обратно на правый берег Вислы. Но эти слухи или не имели никакого основания, или имели его очень мало. Ридигер действовал успешно, перешел на левый берег Вислы при Казимерже, хотел уже направиться к Пилице, но удержан был не столько Рожинским, стоявшим на Пилице, сколько краковской и сендомирской милицией, собравшейся частью в Радоме и частью в других около него пунктах. В Люблинское воеводство вступил Кайсаров, спокойствие в Волыни, Подолии и Люблинском воеводстве было уже почти восстановлено, и польский отряд скрывался в стенах Замосца. Розен по-прежнему стоял в Седлеце, авангард его находился в Калушине и доходил порой до Минска и даже до Шеницы, заставляя Уминского отступать перед собой. Крейц и Герштенцвейг присоединили к себе отряды Куруты и Сакена и приближались уже беспрепятственно к Осьеку. Волнение в Литве после отражения Гелгуда от Вильны начало затихать. Вспыхнувшие в Белорусии местные восстания погашены. Гелгуд уже с незначительным числом войск бродил по Литве, потеряв надежду усилить себя новыми инсургентами, и делал многие пустые марши и контрмарши, претерпевал поражения, для спасения своих войск разделил свой отряд на четыре части и, наконец, постоянно теснимый русскими войсками, положил оружие на границе Пруссии и, обвиняемый в измене, был убит одним польским офицером, поручиком Скальским. Варшава же действительно укреплялась и приготовлялась к упорной обороне, и поляки ожидали прибытия французского корпуса, для которого заготовлялись уже в Варшаве пшеничные сухари, но обещали ли французы прислать корпус и обманывали поляков, или обманывало этим польское правительство жителей Варшавы и свои войска, чтобы поддерживать воинственность духа и уверять их в возможности противостоять русским – решить трудно…

2 августа главнокомандующему угодно было сделать в Аркадии гулянье. Везде расставлены были по саду хоры духовой и роговой музыки и песенников; на биваках приказано также петь песни, солдатам отпущено по две чарки вина; все гуляли, вечер был прекрасный, Паскевич также гулял запросто и казался необыкновенно веселым; но вскоре причина этого праздника объяснилась. Круковецкий не мог равнодушно смотреть как на власть, предоставленную Скржинецкому, так и на то, что он с своей стороны остается совершенно в стороне и не принимает никакого участия в правительственных распоряжениях. Не успев изменить настоящий порядок дел после Остроленского сражения, он начал действовать еще деятельнее. Партия его с каждым днем усиливалась, якобинский клуб был на его стороне. Все громко обвиняли Скржинецкого: одни называли его изменником отечеству, другие говорили, что он не обладает никакими военными дарованиями, иначе он не позволил бы русской армии переправиться через Вислу. Выгоды партии Круковецкого требовали, чтобы представлять перед народом настоящее состояние дел и положение армии в самом дурном виде, чтобы иметь более предлогов к обвинению властей; кричали, что неблагоразумные распоряжения привели республику на край гибели, и что если не будут приняты тотчас же самые деятельные меры – республика более не существует. Скржинецкий, стоявший в это время у Сохачева и Болимова и занятый соображениями, каким образом противостоять наступлению русских и не допустить их до Варшавы, не считал нужным ехать в Варшаву и терять время, как казалось ему, в одних бесполезных спорах; следовательно, противодействия Круковецкому не было. Партия его восторжествовала – беспокойные поляки сделали новое возмущение в Варшаве против настоящих властей, которых они, по примеру французов, называли аристократами; повесили трех генералов, действовавших не совсем удачно против русских и обвиненных в измене, резались целый день между собой и кончили новую революцию тем, что выбрали диктатором Круковецкого, сменили славного своего полководца Скржинецкого, назначили на место его генерала Дембинского, командовавшего до того времени небольшим отрядом и не имеющего никаких военных дарований, хотя Луи Блан и придает ему много достоинств в своей истории.

Эта новая революция и, в особенности, смена Скржинецкого, должны были облегчить покорение Варшавы, и Паскевич не мог не радоваться.

Часу в седьмом вечера, когда главнокомандующий и Толь проезжали мимо биваков 2-й гренадерской дивизии верхами, и я провожал их, прискакал подполковник Бутовский, находившийся в передовой цепи с казаками, и донес, что поляки снимаются с Сохачевской позиции и тянутся к Варшаве.

– Что вы это говорите! – прервал Толь. – Может ли это быть, чтобы они были такие дураки, чтобы без боя оставить такую сильную