Воспоминания о польской войне 1831 года - Николай Дмитриевич Неелов

– Смею уверить, ваше сиятельство, движение у них в войсках заметно с самого утра, но теперь это ясно, казаки подошли к Сохачеву и, вероятно, теперь уже там.

Паскевич задумался.

– Ваше сиятельство, – сказал Толь, – медлить теперь нечего. Неприятель сам дается в руки. Тотчас же двинуть армию, и он будет уничтожен прежде, нежели дойдет до Варшавы.

– Надобно немного подождать, Карл Федорович.

– Что же ждать, ваше сиятельство? Это значит упускать из рук победу.

– Подумаю, подумаю, – сказал Паскевич, поворотив лошадь, и поехал по дороге к Ловичу.

– Хороши главнокомандующие! – заметил вполголоса Толь и начал у Бутовского расспрашивать подробности.

Не ожидая после такого разговора никакого движения, я отправился поутру опять в сад, возвратился оттуда часов в 10 вечера и сел писать письмо к покойной сестре, чтобы описать ей подробно Аркадию. Письмо было на двух больших почтовых листах, и напрасно Полуэктов, Поливанов и Полторацкий сердились на меня, что я мешаю им спать и что я, задремав, могу их поджечь; я не слушал, и тогда только лег спать, когда письмо было окончено и запечатано. Но мне пришлось спать очень недолго: на самом рассвете казак разбудил меня и подал конверт. Это была диспозиция, по которой войскам предписывалось немедленно же выступить и следовать по направлению к Шиманову, а мне ехать в авангард графа Витта и принять позицию от самого начальника Главного штаба, который будет там находиться. Мы стали одеваться, засуетились, письмо мое, оставленное на столе, как-то сбросили, оно затерялось в сене, и мне вдвойне было досадно, что труд пропал даром, и то, что я вчерашний день после усталости сидел на сквозном ветру, простудился, чувствовал дрожь во всем теле, и это было началом той изнурительной лихорадки, которая мучила меня с лишком год и привела было на край могилы. 3 августа был день моего рождения; всегда этот день был для меня неблагоприятен. 3 августа я получил одно неблагоприятное письмо; первую боль в ноге, которую вскоре переломил, я почувствовал 3 августа; и это дает мне справедливую причину жаловаться на несчастный день своего рождения, без всякой метафоры.

Гвардейская легкая кавалерийская дивизия, поддержанная корпусом Палена, должна была следовать на Сохачев, чтобы преследовать неприятеля с фронта. Главные же силы: авангард Витта, Гренадерский и Гвардейский корпуса, двинутые прямо через Шиманов на Блоние и следуя форсированными маршами, имели назначение отбросить левое крыло польской армии и стараться зайти в тыл правому. Этот решительный маневр, по всему было заметно, принадлежал Толю, но при исполнении его, чтобы достигнуть предположенной цели, надобно было употребить возможную быстроту в действии, и Толь, обгоняя войска, приказывал им идти живо, не растягиваться, и сам спешил в авангард, чтобы, введя его скорее в дело, не заставить главнокомандующего вновь раздумать и остановиться. Казалось, сама судьба благоприятствовала Паскевичу; атаковать Сохачевскую позицию он никогда бы не решился, прошло бы долгое время в ожидании Крейца и Герштенцвейга. Бездействие главной армии дало бы, может быть, возможность полякам разбить корпус Розена, нанести поражение Ридигеру, дух еще бы более упал в армии, и, по прибытии Крейца и Герштенцвейга, фланговое движение, совершаемое целой армией вблизи от неприятеля, раздробленными частями, по дурным и едва проходимым дорогам, не могло еще обещать верных успехов. Польская армия, вынужденная, при таких обстоятельствах, к действиям самым решительным, может быть, не только бы остановила это движение, действуя на тыл наш к Ловичу, но могла бы разбивать нас по частям и до того ослабить русскую армию и уронить в ней дух, что, достигнув, наконец, и до Варшавы, нельзя бы было предпринять штурма, но надобно бы было снова остановиться и выжидать других каких-либо подкреплений. А какие бы последствия повело за собой это новое выжидание – решить трудно; но, конечно, весьма для нас неблагоприятные. Но Дембинский, от того ли, что этого желал Круковецкий и его партия, чтобы выказать себя не разделяющими мнения Скржинецкого, или от того, что не понял, что такое была Сохачевская позиция, какие выгоды представляла она для польской армии и каким препятствием была для русских, снялся с Сохачевской позиции и начал отступать к Варшаве, чтобы защищаться под стенами самого города. Сохачевская позиция оставлена, и уже никто из русских не сомневался в возможности покорить Варшаву. И можно утвердительно сказать, что это обстоятельство решило окончательно участь войны в пользу русских. Паскевич был счастлив! Проезжая через Болимов, я невольно остановился на несколько минут и с изумлением смотрел на эту позицию; Болимов был самый слабый пункт, но и он был так силен, что, конечно, если бы пришлось брать его, русская армия должна бы была дорого поплатиться. Многие в русской и польской армиях приписывали даже оставление Сохачевской позиции деньгам, предложенным со стороны русского правительства Дембинскому; но этого не было, а пусть лучше поляки винят в этом самих себя, зачем они сменили Скржинецкого. Авангард Витта я уже догнал верстах в пяти за Болимовом; он состоял из бригады кавалерии, двух полков казаков, шести батальонов гренадер Муравьева. Толь приехал после меня через полчаса, был необыкновенно весел, шутил, смеялся и приказывал беспрестанно идти быстрее и быстрее. Выходя из лесу перед деревней Старчионки, открылось перед нами м. Шиманово. В Шиманове видны были значительные массы неприятельских войск, теснившихся на небольшом пространстве. Все показывало, что поляки спешили своим отступлением; но единственный мост, находившийся в Шиманове, через болотистую речку Пясье, невольно задерживал движение, и к этому мосту сосредоточилось все левое крыло польской армии, которое при сильном натиске легко можно было опрокинуть и истребить, тем более потому, что, заняв левый берег Пясье, выше Шиманова, сильной батареей, можно бы было решительно преградить отступление польским войскам по дороге на Блонию, которая за мостом поворачивает направо под углом и тянется по самому правому берегу Пясье. Толь въехал на гору, взглянул, в минуту понял опасное положение левого крыла польской армии и те выгоды, которые мы можем извлечь из этого положения; но, не видя возможности одержать какие-либо успехи одним авангардом, не хотел его вводить в дело, чтобы через это не заставить поляков ускорить своим отступлением, послал тотчас же своего адъютанта, чтобы Гренадерский корпус шел как можно скорее, а между тем приказал авангарду остановиться за высотами, расположиться скрытно от неприятеля, и сошел сам с лошади. Мы последовали его примеру. Но здесь началась первая досада Толя. Один батарейный командир, вместо того чтобы расположить также свою батарею за высотами, въехал в деревню Старчионки. Это взбесило Толя.

– Стойте, полковник! – вскричал он. – Назад! Подите сюда! Вы батарейный командир и не можете ничего сообразить… Разве вы не видите, что авангард располагается скрытно;