Воспоминания о польской войне 1831 года - Николай Дмитриевич Неелов

24-го же августа, перед вечером, все войска получили приказание взять туры, фашины, штурмовые лестницы и двигаться с самой величайшей тишиной на назначенные им места, чтобы до рассвета успеть на них устроиться. Колеса у орудий были подвязаны соломой, огни на прежних биваках должны были поддерживаться целую ночь, обозы оставлены при Надаржине. Войскам, придя на места, приказано снять ранцы, уложить их рядами за собой и надеть мундиры, как для большего удобства при штурме, так и для того, чтобы возвысить этим нравственную силу войск и не позволить и думать об отступлении, при котором ранцы достались бы в руки неприятелю и солдаты потеряли бы все имущество, которое у них хранится в ранцах.

Часов в 6 вечера войска двинулись по назначению. Здесь проехал мимо гренадер принц Адам Виртембергский. Поразительное сходство его, в особенности в то время, с императором, заставило гренадер думать, что в армию приехал Государь. Слова «Государь, Государь здесь» молнией пронеслись по всем рядам, лица гренадер оживились; они заключили, что царь, досадуя, что до этого времени не взята Варшава, приехал сам, чтобы вести их на штурм. Гренадеры готовы были даже крикнуть «ура!» – но их скоро разуверили в приятном заблуждении. К ночи гренадеры прибыли к Рашину и оттуда следовали за самой цепью наших ведетов фланговым маршем влево на д. Влохи к Одоланам. Это движение совершено было с необыкновенной тишиной и в большом порядке, и хотя все дороги были осмотрены заранее в полной подробности, но оно представляло большие затруднения. Ночь была самая темная, дороги узки и извилисты, беспрестанно пересекались другими дорогами, и каждую минуту можно было опасаться, что заведешь войска влево и перережешь дорогу другим войскам, придется остановиться и не поспеешь вовремя к Одоланам; или что еще хуже, примешь вправо, незаметно перейдешь довольно редкую цепь своих ведетов, вступишь в расположение неприятеля, произведешь тревогу и откроешь полякам движение русской армии. Притом, узкие дороги и обременение солдат турами, фашинами и штурмовыми лестницами заставляло части растягиваться, разрываться, и частным начальникам стоило большого труда отыскивать направление, куда двигается его корпус, дивизия, бригада или полк. Это последнее обстоятельство производило долгие остановки, войска утомлялись, и многие бросали в стороны свои туры, фашины и лестницы, так что наутро оказалось этих материалов менее, нежели наполовину, против взятых с биваков; но и те не пошли почти в употребление, потому что солдаты предпочитали штурмовать без всяких пособий, быстро и решительно. Все эти препятствия не помешали, однако же, войскам совершить свое движение с удивительной тишиной. Солдатам приказано было говорить не иначе как вполголоса.

На самом рассвете мы прибыли к Одоланам, выстроились, солдаты надели мундиры как для парада, сняли ранцы, уложили их рядами и, разумеется, дали себе слово не переступать за эту черту, чтобы не потерять всего своего имущества; притом снятие ранцев облегчило их, сделало и развязнее, и веселее. Поляки привыкли к нашему бездействию, не ожидали нападения, не слыхали движения войск; в Варшаве все было тихо, спокойно, как перед страшной грозой, и все предполагали, что русская армия по-прежнему в Надаржине за 20 верст. Но каково было изумление поляков, когда с первыми лучами восходящего солнца они увидели громадные силы против самой Варшавы, стоящие стройно, спокойно, с выдвинутыми вперед батареями и ожидающими только сигнала, чтобы устремиться на приступ. И какое грозное войско своею числительностью! И какое красивое! В мундирах, с блестящим оружием! В Варшаве сделалась страшная тревога, звонили в колокола, войска спешили занимать укрепления, пехота бежала, кавалерия и артиллерия неслась на рысях, жители теснились на улицах, кто старался укрыть свое имущество, кто влезал на высокие костелы и башни, чтобы оттуда смотреть на сражение; но все были полны необъяснимого страха и потеряли ту воинственность духа, которая оживляла их еще накануне. К Ромарино послан гонец, чтобы он немедленно возвратился в Варшаву. Но вот, однако же, после долгого молчания раздался пушечный выстрел с одного полевого укрепления, уже спущены были одна и другая ракета, ожидали только третьей, – взвилась третья и земля застонала и затряслась от грома с лишком двухсот русских орудий, направленных на укрепления. Дома в Одоланах колебались и готовы были разрушиться, стекла рассыпались вдребезги. Тучи дыма расстилались полосой кругом Варшавы, и над ними великолепно возносилось яркое солнце, выплывавшее с востока, как будто из родного нашего края. Артиллерия с той и другой стороны гремела уже около часа безостановочно, но войска еще не двигались. Выстрелы нашей артиллерии были сосредоточенные, выстрелы польской – рассеянные. Из Воли, вероятно, для того чтобы лучше обмануть нас, не делали еще ни одного выстрела, но вот двинулись вперед, и линии войск стройно, мерно, соблюдая равнение как на ученье, прошли артиллерию; артиллерия вмиг взяла на передки, подскакала на картечный выстрел к укреплениям и начала осыпать их картечью. Мы ехали по шоссе против самой Воли, ядра и гранаты неприятельские обсыпали нас землей, и с свистом и шипением неслись над нашими головами. Я вынул между тем жареную утку и начал завтракать; Зальца и адъютанты князя присоединились ко мне; Шаховской сердился, говоря, что если пуля попадет в пустой желудок – это не опасно, но если в сытый – спасения нет. Замечание это нас не остановило, мы ехали и завтракали под ядрами. Вот колонны начали снова проходить и закрывать артиллерию, вдруг раздалось влево громкое «ура!». Солдаты корпуса Палена бросились на первое укрепление; ни волчьи ямы, ни другие преграды не могли остановить их, и не прошло трех минут после крика «ура», как на валу укрепления очутился один егерский офицер с белым платком в руке и за ним уже взобралось около сотни солдат. Мы все пришли в восторг от этой дивной храбрости. Князь Шаховской снял с себя шляпу и закричал: «Браво! Славно!» А я, Зальца и Полторацкий ударили лошадей нагайками, перескочили через широкий ров, отделяющий шоссе от поля, и не помня себя понеслись к укреплению. За нами понесся, кажется, и весь корпусный штаб, а зачем? Уже никто в эту минуту не рассуждал. Вдруг грянула артиллерия с бокового фаса Воли, перед головой моей лошади пронеслась граната, она отшатнулась назад, но в эту же секунду картечь ударила мне в левое плечо. Я хотел усидеть, удержаться на седле, но в глазах сделалось темно, силы меня оставили, я свалился на землю, и когда опомнился, меня уже вели назад два жандарма, а князь хлопотал, чтобы от его имени сдали меня самому доктору Арендту. Боль в плече была невыносимая, тонкая струя крови