Воспоминания о польской войне 1831 года - Николай Дмитриевич Неелов

текла по шинели и запекалась, я не чувствовал руки и боялся взглянуть влево, думая, что ее уже нет; но через несколько минут повел глазами, рука тут, стало быть не оторвана. Что же такое? Меня ввели в Одоланах в большую корчму, в которой пилили и руки и ноги, кровь лилась ручьями, раненые страшно стонали. Картина была и грустная, и отвратительная. Адъютант князя передал Арендту слова князя и вышел.

– Посадите его! – сказал Арендт.

Меня посадили на лавку, Арендт в минуту разрезал мне шинель, сюртук, фуфайку, рубашку и обнажил плечо; задумчиво осмотрел, ощупал, боль нестерпимая: «Рана, – сказал он, – но где пуля? Неужели в кости? Поднимите руку!»

– Не могу.

– Поднимите, я вам говорю, сколько можете; не смотрите на боль

– Не могу.

– Инструменты! – закричал Арендт. – Надобно резать.

– Могу, могу, – закричал я, страшно испуганный словами «инструменты» и «резать», и значительно приподнял руку вверх.

Арендт улыбнулся.

– Когда так, это ничего, – сказал он, – а я думал, что придется отнимать руку в самом плече, – это сильная контузия, сорвавшая немного мяса, ни пули, ни картечи там нет; надобно только остановить скорее воспаление.

Он приказал фельдшеру тотчас же перевязать меня, дать корпии и какую-то примочку, прибавя: «А вы извольте теперь выбрать где-нибудь попокойнее местечко, да несколько деньков полежать».

– Что вы? А штурм?

– Какой штурм! Проститесь с ним, у вас страшный жар и озноб.

– Это от бывшей у меня лихорадки.

– От какой лихорадки?! От сильной контузии. Слушайте, что вам говорят, иначе останетесь без руки, и благодарите Бога, что так счастливо отделались, еще бы на волос и у вас была бы раздроблена кость.

Надобно было повиноваться; притом я чувствовал такую боль в руке и слабость во всем теле, что не мог сесть на лошадь. Гром орудий становился сильнее, гренадеры начали уже штурмовать Волю, ядра и гранаты разбивали в щепы крыши в Одоланах и катились по шоссе, взрывая песок. Я пошел влево искать себе убежище. Человек мой был уже здесь, и я остановился в Хржанове на небольшой панской мызе с садиком. Хозяев там не было, на их место заступили человек пять раненых солдат. Идти далее было некуда и я не мог, и потому решился здесь оставаться в ожидании конца штурма. Бой по-прежнему продолжался, порой как будто затихал, порой усиливался, я лежал в саду под деревьями и с грустным чувством смотрел на Варшаву. Но вот около 2 часов пополудни гром орудий стал стихать, выстрелы реже и реже, и наступила около 3 часов совершенная тишина. Что это значит? Разные мысли приходили мне в голову, и ни на одной из них я не мог остановиться. Неужели Варшава взята? Не может быть, время еще коротко и нельзя было сделать таких огромных успехов. Неужели русская армия отступила? Еще невероятней, судя по духу, оживлявшему наши войска, и тогда бы непременно за нею последовали поляки и войска их показались бы уже и перед Хржановым, но этого нет. Что же такое? На чем остановился штурм? Заняв первую линию укреплений, надобно было тотчас же штурмовать вторую, потому что огонь с полевых укреплений второй линии не дал бы возможности долго держаться в укреплениях первой линии, а взяв вторую, надобно было, не останавливаясь, штурмовать городской вал, который обстреливает вторую линию укреплений; овладев же валом, опять нельзя остановиться, но надобно было штурмовать самый город, который скоро бы не сдался. В Варшаве мы предполагали видеть вторую Сарагосу, думали, что жители будут резаться в самых улицах, стрелять из домов, метать в окна раскаленные каменья, лить горячую воду, смолу, что каждый костел, каждый дом придется брать штурмом. Словом, я терялся в догадках и ничего не понимал. Тревожное состояние духа, боль от контузии и предшествовавшая болезнь опять возвратили мне сильнейший пароксизм, и я остальной вечер пролежал в бреду, на ковре, разостланном в саду под открытым небом. Когда я проснулся на другой день, солнце было уже высоко, день опять был прекрасный, но тишина по-прежнему, ни одного выстрела. Я чувствовал себя свежее, казалось, мог сесть на лошадь и ехать к дивизии, приказал оседлать лошадь, с трудом взобрался на нее, но сделав несколько шагов, решительно разуверился в возможности исполнить свое намерение. В глазах стало темно, голова закружилась, силы меня оставили, и если бы человек не поспешил поддержать, я бы упал; он снял меня с седла, я возвратился в сад, лег опять на ковер под деревом, но, тревожимый мыслями, хотел непременно узнать, что делается, и где наша армия. Для этого я написал записку к гевальдигеру Овцыну, думая, что он, вероятно, назади других, скорее может меня уведомить, и отправил с запиской своего человека Филата, чтобы он отыскал 2-ю гренадерскую дивизию и принес мне ответ. Четыре часа ждал я ответа, наконец Филат возвратился. Быстро я развернул записку, Овцын писал: «Наша дивизия между Волею и Раковцем; Воля и первая линия укреплений вчера взяты. Поляки выслали депутатов, начались переговоры; Берг отправился в Варшаву; главнокомандующего контузили ядром в левую руку. Главным распорядителем Толь; срок переговоров назначен до 12 часов сегодняшнего дня, и если поляки не сдадут Варшаву, то снова штурм; с нашей стороны загремят 400 орудий, выставленных на позицию, и нет пощады». Я вынул часы, без пяти минут 12. Что-то будет? Держу часы, стрелка идет… 12! И в одно мгновение вся земля страшно потряслась от необыкновенного и до того времени еще не слыханного мной грома орудий; с той и с другой стороны открыли огонь в этот момент до 600 орудий. И это не тот гром, который раздается порой из громовых туч, тот поражает слух ударами минутными и не потрясает так земли; но этот гром просто ее колеблет и колеблет беспрерывно, здания колышутся и каждую минуту готовы обрушиться. Это был какой-то концерт, демонский, страшный, ужасающий, исполняемый огромным оркестром; в этих звуках при всем том выражалось что-то чудное, поэтическое, были какие-то гармонические переливы, порой стройные, но порой поражающие своей дикостью. Варшава задернулась тучами порохового дыма, ружейная перестрелка, заглушаемая действием артиллерии, уже недоступна была для слуха, и все гремит и гремит неумолкаемо; два часа пополудни, три, четыре и пять, я не могу сойти с места и слушаю. Но после пяти часов общий гром порой начинает прерываться, мотивы делаются разнообразнее, порой слышится даже перекатный ружейный огонь, прерываемый ударами из орудий, потом опять – удары чаще, чаще, и снова минуты на две, на три все сливается в раскаты грома. Вот и вечер, становится темно; яркие звезды сияют на глубоком, темно-голубом небе; выстрелы из орудий слышатся лишь изредка, огни мелькают посреди пороховых туч,