Воспоминания о польской войне 1831 года - Николай Дмитриевич Неелов

прекращения действий. Диктаторство Круковецкого повело за собой потерю Варшавы, многие против него роптали, подозревая даже в измене отечеству и в подкупе. Он остался в Варшаве, армия поручена Рыбинскому, предложившему правительственным лицам переехать в Модлин; некоторые согласились, но большая часть осталась в Варшаве, преобразившись в мирных граждан, и Рыбинский повел войска к Модлину.

28 августа гвардия в полном параде с музыкой и барабанным боем вступила в Варшаву и заняла все караулы, но никто не приветствовал вступавших русских войск; по всем улицам царствовала мертвая тишина, как будто весь город покинут был жителями. Главная квартира, корпусные и дивизионные штабы переехали в Варшаву, а все прочие войска остались на поле сражения на биваках, для уборки раненых и зарывания тел.

Я не мог еще сесть верхом и остался в Раковце в ожидании Полторацкого, который хотел за мной приехать из Варшавы. Вечером 28-го мой Филат выпросился посмотреть город и кой-что купить и, возвратясь, рассказывал, что Варшава не уступает Петербургу. «Улицы, – говорит, – широкие, дома большие, каменные, и по улицам также везде идет народ и туда и сюда». 29-го поутру приехал Полторацкий в коляске, я сел, и мы въехали в Варшаву. Улицы пусты, мертвая тишина, только порой раздавался стук экипажей гвардейских офицеров или конский топот от несущихся верхами казаков и черкесов. Улицы были перекопаны канавами или заграждены брустверами, завалами и рогатками: все показывало действительно, что поляки готовы были выдержать штурм в самом городе, и многие из них и теперь еще оставались в том убеждении, что Круковецкий был подкуплен русским правительством, иначе бы Варшава не сдалась.

Мы с Полторацким отправились прямо в центр города на главную площадь перед дворцом, в гостиницу Шаво. Там уже ожидали нас Зальца, Брунов, Поливанов и Карпов, и были также офицеры главной квартиры; отобедав и посидев часа два, я отправился на свою квартиру в Новый Свет, которая была отведена мне вместе с Кустовым и Чернышевым.

С донесением о взятии Варшавы послан к Государю полковник светлейший князь Суворов. Итак, наконец мы в Варшаве, Варшава взята, цель достигнута, и кампания хотя еще не окончилась, однако же, по всему вероятию, уже не могла быть продолжительной. Главная польская армия ослаблена была потерями при штурме и дезертирами до 18 000 человек. Ромарино, с которым вместе находился и князь Адам Чарторижский, желая нанести поражение Розену, были отвлечены им даже за Седлец к Менджержицу. Генерального штаба штабс-капитан Левшин, проезжавший вслед за Суворовым по Брест-литовскому шоссе, слышал от хозяйки трактира в Менджержицах, что Ромарино и Чарторижский выходили из себя, когда узнали о сдаче Варшавы, несколько раз выстраивали войска, то намереваясь их вести к Модлину на соединение с Рыбинским, то поворачивали на юг, чтобы следовать к Замосцу. Нежелание действовать совместно с Рыбинским и тайное намерение Чарторижского быть ближе к Галиции, где у него были главные имения, пересилило, и Ромарино двинулся на юг к Замосцу. Розен, воспользовавшись этим, двинулся вперед к Варшаве и вошел в связь с главными силами русской армии. Итак, образовались две польских армии, почти равносильные: одна находилась в Модлине на севере, другая на юге, придерживаясь Замосца, единственных опорных пунктов, которые оставались у поляков. Но главное, с покорением Варшавы, временное правительство почти рушилось и наши ожидания сбылись.

Этот период кампании Паскевича, продолжавшийся с небольшим два месяца, несмотря на некоторую медленность в действиях, был самый блестящий из всей польской войны 1831 года. Правда, успехи русских войск были отчасти подготовлены разбитием армии Скржинецкого под Остроленкой, и партией Круковецкого, враждебной Скржинецкому, ниспровергнувшей существующий порядок. Правда, обстоятельства во многом благоприятствовали Паскевичу, но, при всем том, можно было ими не воспользоваться, а он воспользовался, и воспользовался вполне. С самого приезда Паскевича действия принимают характер совершенно иной; он ни на один момент не уклоняется от предположенной цели; действия отдельными отрядами прекращаются, все войска направляются для сосредоточения – армия двигается к нижней Висле и совершает весь свой путь на протяжении около 300 верст совершенно беспрепятственно, не встречаясь даже с неприятелем, как будто бы проходя по собственной стране в мирное время, и останавливается под Ловичем. Пребывание под Ловичем набрасывает только небольшую тень на распоряжения главнокомандующего, но и эта тень скоро смывается движением к Варшаве и штурмом польской столицы, составлявшей главный предмет действия. Паскевич получил титул князя Варшавского. Толь приписывает взятие Варшавы себе и жалуется в своих записках, что Паскевич, встретясь с ним, даже не поблагодарил его. Но кому же припишет будущий историк этой войны, не имеющий желания льстить ни тому ни другому? – трудно решить. План штурма, распределение всех частей войск для атаки принадлежит военному совету; но чтобы согласить все предложения совета, выбрать из них лучшие и остановиться на них твердо, без сомнения, – это заслуга Паскевича, потому что один его голос мог сказать «да или нет». Выбор самого благоприятного момента для штурма принадлежит Паскевичу. Штурм Воли, Раковца и всей первой линии укреплений принадлежит также ему как главному распорядителю. Толь начинает действовать только со второго дня; ему не дано было определительных приказаний, куда направить какую часть войска, он должен был двигать некоторые части войск по собственному усмотрению; действовал превосходно, вполне оправдал доверенность, сделанную ему главнокомандующим, и Варшава после второго дня штурма сдалась. Но следует ли через это приписать Толю всю славу штурма? Нет, она остается за Паскевичем. Толь продолжал только действовать в том же духе, в котором начал Паскевич, и мог ли он позволить себе сделать какую-либо важную перемену? И не оставался ли Паскевич постоянно свидетелем штурма? Он не присутствовал сам, но, находясь не далее пяти верст, он получал беспрестанно донесения самые подробные о всех распоряжениях графа Толя и действиях войск; и не мог ли он тотчас же остановить эти распоряжения, если бы видел, что они уклоняются от его предположений и намерений? Он не остановил ни одного, но это только служит доказательством, что Толь действовал прекрасно и совершенно в его духе. Итак, можно сказать, что Толь заслужил себе неувядаемую славу действиями под Варшавой, но слава покорителя Варшавы остается за Паскевичем.

Варшавский штурм поселил окончательно вражду между Толем и Паскевичем. Толь считал себя мало вознагражденным за свои действия, получив, наравне с корпусными командирами, Георгия 1-й степени и, увлекаясь самолюбием, поручил Васину, одному из лучших художников, написать свой портрет во весь рост и изобразить себя стоящим у батареи во время штурма Варшавы и распоряжающимся действиями. Портрет этот находился на выставке в Академии художеств в Петербурге, привлекал толпы любопытных и порождал многие толки.