Воспоминания о польской войне 1831 года - Николай Дмитриевич Неелов

не думали, но фельдмаршал прямо Владимира не даст. За Остроленку же вы не были представлены, князь вас предупреждал; если же вы надеетесь на представление Бистрома, оно прислано к нам же и удержано. Жалею, что князь уже подписал теперь представления, но постараюсь при случае вас вознаградить.

Видя, что переговоры с Рыбинским бесполезны, Паскевич решился двинуть главные силы к Модлину и обложить его. 7 сентября приказано нам выступить из Повонзсковского лагеря, перейти через Прагский мост на правый берег Вислы, переправиться потом через Нижний Буг и обложить вместе с корпусом Крейца Модлин с правого берега Вислы и Буга, тогда как корпус Палена должен был обложить Модлин с левого берега Вислы. Войска наши двигались, однако же, весьма медленно, шли 30 верст три дня, и имели, сверх того, две дневки. Надобно предполагать, что главнокомандующий или хотел устрашить польскую армию одним приближением к Модлину трех корпусов, или желал дать время войскам заготовить туры и фашины на случай штурма или осады из лесов, находящихся на правом берегу Вислы, выше впадения Буга, потому что ниже его впадения местность открытая, ровная и песчаная, и на значительном расстоянии от Модлина нельзя было найти даже и прутьев. Этими работами во 2-й гренадерской дивизии заведовал Виртембергского полка поручик Филипсон; мы с Петровским предложили его назначить и говорили Филипсону смеясь, что мы пустим его по ученой части и выведем в люди. А между тем все эти приготовления нас не радовали. Что это, опять штурм? – толковали все между собой. – Да когда же конец! Погода стояла пасмурная, холодная, порой шли дожди, и хотя мы обыкновенно располагались не на биваках, а в теплых хатах, но пароксизмы у меня усиливались и продолжались часов по пяти в день; я глотал порошки хинной соли, но выезжал на сырой воздух, и соль не помогала. 2-й гренадерской дивизии, не знаю для чего, приказано было переменить биваки и расположиться верстах в двух от прежних. Гурко, чтобы показать позицию, прислал за мной адъютанта своего Дайнези. Меня била сильная лихорадка, и я лежал покрытый шубами.

– Вы видите, в каком я положении; скажите генералу, что я не могу приехать.

Дайнези поехал и через четверть часа снова возвратился с словами: «Генерал сердится и требует вас непременно». Мне стало нестерпимо досадно, я вскочил с постели, надел сюртук, сел на лошадь и поскакал, чтобы объясниться с Гурко, едва держась на седле от изнеможения. Дождь шел проливной.

– Что вы это, милостивый государь! Генерала заставляете себя дожидаться.

– Ваше превосходительство, – возразил я, – взгляните на меня, и вы возьмете ваш несправедливый упрек назад: меня бьет лихорадка, я едва сижу на лошади.

Я был бледен как полотно, губы у меня посинели, сильный пароксизм приподнимал меня с седла, левая контуженная рука была на перевязке, и я, чтобы не упасть с лошади, должен был держаться за седло правой рукой.

– Вот ваша позиция, – сказал он, – но я поставлю войска сам, а вы поезжайте; вы в самом деле сильно нездоровы, вам нужен покой, и потому пока вам сделается лучше, при дивизии будет состоять Брунов.

В одной избе с Полуэктовым стояли его ординарцы: князь Шаховской, Чернышев и я. Полуэктов часто подшучивал нал Чернышевым, но и Чернышев не оставался в долгу и отплачивал ему тем же, выводя его, что называется, на свежую воду. Чернышев рассказывал как-то Полуэктову, что индеек лучше всего откармливать грецкими орехами со скорлупой.

– Как со скорлупой? Да разве они могут проглотить грецкий орех со скорлупой?

– Глотают, ваше превосходительство, я сам видел.

Полуэктов расхохотался.

– Ну, господа, – говорил он каждому из навещавших его генералов, – хорошие анекдоты я рассказываю, да нет, куда мне; послушайте-ка вот у меня Чернышева.

– Немудрено, – заметил как-то граф Витт, – ученики часто выходят лучше учителей.

Это начинало сердить Чернышева.

– Ваше превосходительство, – говорил он, – за что вы выдаете меня за болтуна перед почтенными генералами? Вы мне вредите.

Но Полуэктов не слушал и продолжал забавляться.

С первой дневки на пути в Модлин Полуэктов ездил в Варшаву вместе с Чернышевым, оба верхами; лошадь у Полуэктова как-то споткнулась, он потерял баланс, свалился на тротуар и расшиб себе лядвию [ляжку]; синее пятно сделалось пребольшое. Полуэктов возвратился, лег в постель, и если кто к нему приходил, он начинал охать.

– Что это вы охаете, Борис Владимирович? – спросил Фрейганг с участием.

– Да что, Петр Иванович, не стоит и говорить!

– Что такое?

– Да так, ты знаешь, я не люблю хвастать, пожалуй, Бог знает что еще скажут, а славно задело....

– Где?

– Под Варшавой!

– Как! Вы ранены?

– Не то чтобы ранен, а контузия ядром на порядках; думал что ничего, да нет, плохо становится.

– Ах, Боже мой! Покажите, пожалуйста!

Полуэктов с таинственным видом открывал лядвию, и Фрейганг начинал еще более охать.

– Да как было не упомянуть в донесении о такой сильной контузии?

– Не люблю, братец, Господь с ними! Если захотят что-либо дать, так и без контузии дадут, – мы свое дело сделали.

– Однако же.

После Фрейганга Полуэктов так же таинственно начал показывать свою лядвию Чеодаеву, потом Бергу и Крейцу. Все соглашались, что контузия сильная, и удивлялись скромности Бориса Владимировича. Но как-то раз Полуэктов, забывшись, открыл свой контузию графу Витту перед Чернышевым.

– Да, ваше превосходительство, ловко вы хватились, – сказал Чернышев.

– Вот он был свидетелем, – сказал Полуэктов, чтобы скорее замять разговор.

– Да, мы поехали третьего дня в Варшаву, – продолжал Чернышев.

– Как! – прервал граф Витт. – Так это не на штурме?

– На каком штурме? Борис Владимирович третьего дня просто свалился с лошади на тротуаре.

Витт расхохотался.

– Лжет! Ей-богу, лжет! – прервал Полуэктов. – Я тогда не ушибся, а это на штурме; он тогда не видал, точно не видал.

Но контузии Полуэктова уже никто после того не верил.

Через Буг был наведен понтонный мост несколько выше впадения Вкры. Войска наши перешли на правый берег Буга и Вкры и расположились против Модлина. Я ехал последний переход к Модлину в бричке Полуэктова, потому что очень ослабел, но под Модлином, несмотря на то что мы стояли на биваках, с поправлением погоды поправился, и я снова вступил в свою должность. В это время вышли награды за штурм Варшавы главным лицам: граф Паскевич возведен в княжеское достоинство с титулом светлости и с прибавлением титула Варшавского. Пален получил бриллиантовые знаки на Андрея; князь Шаховский, Толь, Витт и Крейц – Георгия 2-й степени, а Нейдгарт и Горчаков – Георгия 3-й степени. Толь, считая себя обиженным, просился из действующей армии, Нейдгарт также просился к своему месту; он считался генерал-квартирмейстером Главного штаба Его Величества. На место Толя представлен князь Горчаков, на место Нейдгарта – Берг; но до получения разрешения из Петербурга и совершенного окончания военных действий и Толь, и Нейдгарт оставались еще при своих должностях в действующей