Воспоминания о польской войне 1831 года - Николай Дмитриевич Неелов

VI. Второй период кампании Паскевича. – Окончание военных действий

Положение дел после взятия Варшавы. – Новый план Паскевича. – Отдых. – Награды. – Движение к Модлину, блокирование Модлина и приготовление к штурму. – Неприятель делает вылазку из Модлина и направляется к Плоцку. – Движение корпуса Палена 1-го по левому берегу Вислы к Плоцку, а главных сил русской армии по правому берегу. – Преследование польской армии к границам Пруссии. – Польская армия кладет на границе оружие и переходит в Пруссию. – Возвращение к Варшаве, известие о сдаче Модлина, действия на юге против Ромарино.

Весть о взятии Варшавы быстро распространилась по всему царству Польскому и Литве и произвела весьма благоприятное влияние в пользу русских. Литва перестала волноваться, и в ней окончательно водворено спокойствие; жители царства Польского убедились, что они не в силах более противостоять русскому оружию, что рано или поздно войска их, не руководимые одной властью, не направляемые к одной цели и не имея между собой ни единства, ни связи в действиях, рассеются по частям и подвергнутся совершенному истреблению. И тогда все принимавшие участие в восстании должны будут дорого поплатиться за свое заблуждение. Более благоразумные люди начали оставлять войска главной армии и отряда Ромарино, чтобы через эту еще невынужденную покорность смягчить гнев русского императора, готовый над ними разразиться.

Главные силы русской армии восстановили прямые сообщения с Литвой по Брест-Литовскому шоссе, которое уже было очищено, и могли получать продовольствие прямо из России, а корпус Розена совершенно разделял обе польские армии. Нравственная сила войск взятием Варшавы возвысилась, и численность их превосходила втрое главные силы польской армии, стоящей в Модлине. Дальнейший план действий Паскевича заключался в следующем: 1) корпус Розена должен был остаться при Седлеце и Калушине для охранения Брест-Литовского шоссе, а гвардия – в Варшаве для содержания гарнизона. 2) Главные силы – направиться к Модлину, предпринять блокаду и заставить польскую армию положить оружие и 3) Ридигеру, одержавшему перед тем некоторые успехи над отрядом Рожинского и рассеявшему краковскую и сендомирскую милиции, перейти на правый берег Вислы, в Люблинском воеводстве соединиться с Кайсаровым, открыть действия против Ромарино и стараться овладеть Замосцем. Сверх того, чтобы не оставалось уже никакого сомнения в успехе действий на юге, Паскевич отнесся к главнокомандующим 1-й и резервной армиями графам Сакену и Толстому, прося их, по совершенном водворении спокойствия в Литве, Волыни и Подолии, усилить войска Ридигера и Кайсарова, чтобы через это окончить дела с наибольшей поспешностью, объясняя им, что единственным убежищем у поляков остаются теперь Модлин и Замосц, а если они потеряют эти две крепости, то должны будут или положить оружие, или подвергнуться совершенному истреблению.

Между тем, переговоры с Рыбинским продолжались и по отступлении польской армии в Модлин. Берг ездил в Модлин почти каждый день парламентером, равно приезжали депутаты и с польской стороны. Паскевич доказывал, что дальнейшее сопротивление бесполезно, и требовал покорности и сдачи Модлина. Рыбинский хотел покориться, но не иначе, как на известных условиях. Поэтому Паскевич в ожидании совершенного окончания дел выслал только часть войска для наблюдения за Модлином, а всем прочим войскам главной армии предположил дать на несколько дней отдых.

Гренадерский корпус переведен был с поля сражения и расположен 30 августа в так называемом Повонзсковском лагере, находящемся в двух верстах от Варшавы, с северной ее стороны. Это был постоянный лагерь русских и польских войск гвардии цесаревича. Войска располагались в особенных деревянных домиках, имеющих снаружи вид больших палаток. Впереди тянулась линия домиков солдатских, за ними линия офицерских, потом штаб-офицерских и, наконец, кухонь и столовых. Между домиками разбит был английский сад; густые акации, кусты сиреней, бузины и хорошенькие против офицерских домиков цветники делали лагерь прекрасным гуляньем. В полуденные жары под тенью дерев находили себе убежище солдаты и по вечерам нередко стекалась варшавская публика, любящая военную жизнь, чтобы послушать музыку и песенников. Но, несмотря на все прелести и удобства Повонзсковского лагеря, в сентябре месяце мне казалось там сыро при моей лихорадке, и потому я дня через три отыскал в полутора верстах от лагеря брошенную мызу Маримонт, переехал туда, а вслед за мной переехал и весь дивизионный штаб. Все расположились в доме, в бельведере которого было множество моделей разных сельских инструментов, а я занял флигель, выходящий прямо в сад; комнаты флигеля были прехорошенькие, и я с удовольствием прожил в Маримонте несколько дней. Порой я ездил в Варшаву. Улицы понемногу становились люднее; но в 9 часов все магазины, кондитерские, кофейные и ресторации запирались, наступала совершенная тишина, на улицах становились казачьи пикеты и производились беспрестанные разъезды. Проходящих опрашивали, и если кто не знал ни лозунга, ни отзыва, отправляли на ближнюю гауптвахту, где караульный офицер, расспросив его о причине выхода из дома в запрещенный час, или давал ему конвой, если проходивший был принужден к тому нуждою, или задерживал его на гауптвахте, когда находил его подозрительным. Все эти меры кажутся, с первого взгляда, стеснительными, в особенности для многолюдного города, где могут встретиться тысячи крайних нужд, заставляющих людей выходить на улицу позднее назначенного часа, но они были в то время следствием решительной необходимости. Гвардия не только не располагалась по домам обывателей, но даже и в казармах, а стояла на биваках по площадям. Ночью солдаты согревались у разложенных огней и варили пищу в ближайших домах. Вся Варшава представляла вид военного стана. Сам главнокомандующий не иначе ездил, как с конвоем, составленным из линейцев, которые прибыли с Кавказа вскоре по приезде его в армию. Паскевич носил контуженную свою руку, когда являлся перед войсками, на широком белом полотне, что невольно бросалось в глаза...................

Полуэктов представил меня снова к ордену Св. Владимира с бантом, но Гурко прислал ко мне записку с топографом, спрашивая, что для меня, кажется, будет выгоднее получить чин поручика, чтобы быть переведенным в Генеральный штаб, нежели Анну 3-й степени. Полагая, что я уже представлен в поручики за Остроленку, мне стало досадно, что Гурко уменьшает награду.

– Не отвечайте ничего, – заметил Полторацкий, – а топограф скажет, что он не нашел вас дома.

Я послушался.

– Скажите, почтеннейший, – спросил у меня Гурко на другой день, – что вам за расчет получить орден?

– В поручики я представлен за Остроленку, но я не знаю, ваше превосходительство, – прибавил я несколько обиженным тоном, – отчего вам угодно уменьшить награду, к которой я представлен начальником дивизии.

– Вы ошибаетесь, почтеннейший, и в том, и в другом; уменьшать мы