Воспоминания о польской войне 1831 года - Николай Дмитриевич Неелов

в 3 взята и вторая линия укреплений; начался штурм городского вала. Штрандман, поддержанный Ностицем, занял бельведер и Лазенки, Муравьев овладел огородами и началом улицы от Мокотовской заставы, 2-я гренадерская дивизия ворвалась в Иерусалимскую заставу и, поддержанная лейб-егерями под командой Полешко, заняла предместье с этой стороны. Крейц штурмовал Чисте и овладел валом между Иерусалимской заставой. Князь Шаховской с гренадерами овладел Вольской заставой, штурмовал несколько завалов и занял часть города к Воле; Пален занял часть вала левее гренадер. Словом, войска наши были уже в самой Варшаве, и на этом остановлены были их успехи наступившей темной ночью. Толь появлялся на многих пунктах, сам распоряжался или лично, или рассылал приказания хладнокровно, без суеты, и казался необыкновенно веселым. Нейдгарт также действовал и с хладнокровием, и неустрашимостью, носясь по линиям и наблюдая, так ли выполняются приказания Толя, и не нужно ли где-либо подкрепления ослабевающим. Горчаков не уступал им обоим ни в хладнокровии, ни в распорядительности; ему оторвало пулей палец, потом другой, он, не слезая с лошади, дал перевязать себе руку и продолжал распоряжаться действием артиллерии. Шрандман отличался личной храбростью; Муравьев – искусными распоряжениями. Полуэктов уже не мог оставаться назади и на этот раз не уронил достоинства русского генерала. Князь Шаховской получил контузию пулей в спину, но не уехал и сам вел войска на штурм завалов. Пален был, как и всегда, хладнокровен и распорядителен. Частные начальники действовали с большим самоотвержением, в особенности отличился полковой командир Липранди. Солдаты его, приблизясь для штурма одного сильного укрепления, на минуту было заколебались, Липранди выхватил у подпрапорщика знамя и, перебросив его через ров, закричал: «Посмотрю, как полк решится потерять свое георгиевское знамя!» – и солдаты вмиг очутились на бруствере. Офицеры показали удивительную храбрость, шли впереди атакующих колонн и первые взбирались на бруствер. «Ну, братцы, – говорили раненые гренадеры, лежавшие со мной в одном сарае, – стоя на поселении, мы думали, что наши офицеры только и знают, что распекать нас на ученье, да нет, куда тебе, так и лезут в огонь, отстать не смеешь, житья после не будет, ну, и ломишь себе напропалую». Гвардейские охотники были также прекрасным примером. И признаюсь, я никогда не сомневался в храбрости русского войска, но никогда, однако же, не ожидал, чтобы эта отвага могла простираться до такой степени, если бы своими главами не видал штурма первого укрепления. Солдаты бежали за своими офицерами, обрывались в волчьи ямы, падали, но через них бежали уже другие. 2-я гренадерская дивизия шла на штурм городского вала с песнями; правда, говорят, эти песни были прерывисты и нестройны, но, тем не менее, они ободряли войска и показывали их высокий дух. Это разнеслось по армии.

– А какую пели песню твои гренадеры, штурмуя Варшаву? – спросил на другой день великий князь Михаил Павлович у Полуэктова.

– «Ах, на что было огород городить, ах, на что было капусту садить», – отвечал Полуэктов.

2-я гренадерская дивизия, взяв Иерусалимскую заставу, действительно штурмовала долго огороды, обнесенные заборами. Его Высочество и все присутствовавшие расхохотались, и рассказ Полуэктова внесен был в реляцию Паскевича о штурме Варшавы. При штурме одно орудие взял Соболевский 1-й, адъютант Виртембергского полка; но, желая продолжать преследование неприятеля, увлекся далее с цепью стрелков. Один из подпоручиков Киевского полка воспользовался этим, представил орудие от себя и получил Георгиевский крест. Киевский полк занял Иерусалимскую заставу и взорвал на воздух находящуюся вблизи лабораторию, в которой заготовлялись фейерверки. Поляки действовали также необыкновенно храбро и с удивительным самоотвержением, многие укрепления не сдавались до того времени, пока не истребляли обороняющихся до последнего человека. Но неожиданное появление русской армии под стенами Варшавы, нераспорядительность Круковецкого и Дембинского, беспорядочно рассылаемые приказания, суетливость частных начальников, неумение поддерживать вовремя ослабевающих делали все усилия польских войск бесполезными, и под Варшавой, можно сказать, погиб цвет польского войска; старых солдат почти уже не оставалось в рядах. После Остроленского сражения по влиянию разных партий начальники дивизий и другие лица переменялись беспрестанно, и при самом штурме Варшавы не было уже опытных и знающих дело генералов.

С нашей стороны убито три генерала; всего же потери убитыми и ранеными было до 12 000. В числе убитых был и полковник Циммерман; недаром его тяготило предчувствие. В польской армии от беспорядка в действиях потери простирались до 15 000, и эта потеря была для них чувствительнее, чем нам, по меньшей численности их армии; но главная потеря заключалась в большей части артиллерии и в том, что все войска упали духом; многие бросали оружие, надевали даже статское платье или расходились по домам. В таком положении было дело 26 августа вечером по прекращении штурма, но назавтра ожидали нового боя и окончательного занятия Варшавы.

Переговоры между тем продолжались, Ромарино не было и не было еще от него никакого известия, так далеко его отвлек Розен от Варшавы. Остановить снова штурм на несколько дней Паскевич бы не согласился, и потому полякам предстояло два выбора: погребсти свой армию под развалинами Варшавы или согласиться сдать город, с тем чтобы гарнизону предоставлена была свобода очистить его до вступления русских войск. Правда, поляки теряли при этом столицу, но зато сохраняли армию и могли еще надеяться, что, если армия отступит на Модлин и усилится присоединением Ромарино, война снова затянется на долгое время, Варшава потребует от русского главнокомандующего значительного гарнизона, этим ослабится его армия и перевес опять может склониться на их сторону. Долго переезжали Берг и Круковецкий под выстрелами с той и другой стороны, то в Варшаву, то к Паскевичу; наконец, когда взят был вал, начали штурмовать предместья, кругом Варшавы разлились пожары, то жители, желая сохранить свое имущество, убедили Круковецкого на последнюю меру. Главнокомандующий, взвесив все обстоятельства, рассчитал, что в случае отказа на это предложение не только армия, но и все народонаселение Варшавы приведено будет в отчаяние, и Варшава в самом деле может сделаться второй Сарагосой; тогда как если он согласится на предлагаемое условие, выпустит польскую армию, займет Варшаву, то найдет средство уничтожить после и самую армию. Поэтому было положено, чтобы польская армия очистила совершенно город 27 августа, а 28-го с рассветом вступила бы туда русская армия, и чтобы польскую армию не тревожить и не открывать никаких против нее действий до 30 августа, т. е. пока она не дойдет до Модлина. Действия прекращены.

27 августа польские войска с грустью покидали Варшаву, предоставляя ее неприятелю, и, переправляясь через прагский мост, двигались к Модлину, а русские оставались на тех же местах, на которых были вечером 26-го во время