Воспоминания о польской войне 1831 года - Николай Дмитриевич Неелов

для того, чтобы выждать присоединения гвардии. Между тем, Пален двигался с неимоверной быстротой вниз по Висле. Поляки навели выше Плоцка понтонный мост и начали было уже переправу на левый берег, когда показался авангард Палена, при котором находился и сам Пален. Он тотчас же, не выжидая прибытия всего своего корпуса, атаковал авангардом переправившуюся часть, опрокинул ее, вслед за нею перешел мост и, поддержанный потом корпусом, занял Плоцк, отбросил оттуда Рыбинского и овладел всеми понтонами, находившимися в польской армии. Все это было совершено с удивительной быстротой и решительностью. Пален понимал, что быстрота и решительность, при расстроенном духе польской армии, может быть самым лучшим залогом успеха, и расчет его оправдался. Пален постоянно находился при главной армии с своим корпусом, потому ли, что его присутствие считали там нужным; здесь был единственный случай во всей кампании, где он действовал отдельно и доказал, что, сверх хладнокровия и распорядительности, он обладал и другими качествами, необходимыми в хорошем генерале – быстротой и решительностью. Действия Палена разрушили весь план Рыбинского, положение его было опасно: с фронта за ним следовал Пален, с фланга грозили ему главные силы русской армии, и потому он в таких затруднительных обстоятельствах прибегнул к последнему средству: двинуться форсированными маршами, обойти с правого фланга русскую армию, пробраться в Литву и, скрывшись в лесах Полесья, возжечь снова войну в этой стране. Успехи литовских инсургентов, и в особенности войск Гелгуда, питали еще Рыбинского надеждой, что он найдет там убежище и средства для продовольствования своей армии. Но Паскевич уже не медлил. Пален двинулся на Бельск, а Крейц, гвардия и гренадеры направлены на Рационжск. Рыбинский должен был поворотить на Сиероцк, все еще не теряя надежды пробраться мимо русских войск, так что 18 сентября, когда Рыбинский был уже в Сиероцке, главные силы русской армии находились в Рационжске, а корпус Палена в Бельске. 19 сентября Рыбинский двинулся на Безун, Пален вслед за ним на Сиероцк, гренадеры и гвардия также на Сиероцк, а корпус Крейца направлен несколько правее на Раджанов. В Сиероцке главнокомандующий ожидал, кажется, сражения и думал, что Рыбинский примет там бой, но, когда мы приблизились к Сиероцку, Пален уже его прошел и направился за Рыбинским к Безуну. Тогда фельдмаршал, видя, что Рыбинский уже не укроется от преследования, решился дать гренадерам и гвардии в Сиероцке дневку.

Я занял биваки для гренадер, на правом берегу речки Вкры, в версте выше Сиероцка на яровом поле, и поехал искать домика, где бы расположиться дивизионному штабу. В самом местечке все было занято, там помещались главная квартира, корпусные квартиры Гвардейского и Гренадерского корпусов, но на краю местечка я увидел прекрасный домик с садом и цветником; на балконе стоял мужчина лет 50 в сюртуке.

– Занят под постой этот дом? – спросил я.

– Нет.

Я вошел на балкон и написал мелом: «Штаб 2-й гренадерской дивизии».

– Милостивый государь, – сказал мне незнакомец учтиво, – мой дом свободен от постоя.

– Теперь никто не свободен от постоя, а генералу вовсе не весело проводить сентябрьские ночи на биваках.

– Верю, и я с удовольствием готовь принять у себя и вас, и вашего генерала, но для чего же вы не спросили сначала меня, как хозяина дома? Если бы я отказался, тогда другое дело, вы имели бы право поступить со мной как с мещанином или жидом.

– Извините, я был уверен в вашем отказе!

– Признайтесь лучше, что победители всегда немного жестко обращаются с побежденными. Но пойдемте, вам нужно с дороги и отдохнуть и позавтракать.

Он ввел меня в обширный кабинет, прекрасно меблированный, обставленный шкапами с книгами и разными моделями и инструментами, отрекомендовал мне своего сына, молодого человека лет 22, сидевшего за богатой роялью, приказал подать завтрак и, спросив у меня фамилию генерала, послал своего человека на биваки, чтобы пригласить Полуэктова; нам подали сытный завтрак.

– Да, – продолжал мой хозяин, – вы сами, господа, виноваты, начиная с Дибича до последнего солдата, что поселили к себе недоброжелательство в поляках… Вот хоть и теперь, когда война почти уже кончена, для чего вы лишаете бедных крестьян пропитания и ставите ваши войска на яровом хлебе, который только что приготовлялись жать, когда вы могли расположить войска на ржаном жниве. Знаю, что вы хотите доставить солдатам картофель, а лошадям готовый фураж, но подобная цель не оправдывает действия.

– Эти биваки избраны с военной целью, – заметил я серьезно, не желая сознаться в истине его слов.

– Помилуйте! Какая военная цель! Сражения вы ожидать здесь не могли. Придя в Сиероцк, вы уже знали, что Рыбинский отступил, а Пален направился за ним к Безуну. А если бы вас здесь и атаковали, то иметь в тылу реку слишком невыгодно.

– Вы служили? – спросил я. – И, вероятно, в военной службе?

– Да, я в испанской армии Наполеона служил генерал-квартирмейстером; следовательно, по вашей же части.

Мне стало досадно на себя, что я думал обмануть наполеоновского генерала, но чтобы не остаться в положении школьника, не знающего урок перед учителем, я продолжал разговор.

– Вы служили и в настоящую польскую войну?

– Сначала нет; я не имел ничего против России, живал даже в Петербурге и думал остаться там навсегда, но обстоятельства переменились, я поселился здесь, и когда война разлилась, и вы начали лишать жителей последнего имущества, я счел обязанностью защищать своих соотечественников и поступил на службу после Гроховского сражения.

– Где вы действовали?

– Я командовал войсками на левом берегу Вислы против Плоцка, когда вы там стояли, чтобы сделать демонстрант. Но после взятия Варшавы, или, лучше сказать, после второй революции в Варшаве и смены Скржинецкого, я уверился, что поляки не в силах учредить у себя прочного правления, и что вся эта борьба ни к чему не поведет; я оставил ряды войск и возвратился домой, чтобы кончить свою жизнь мирным гражданином.

Приехал Полуэктов; пан, к сожалению, я забыл его фамилию, угостил нас прекрасным обедом, и так как назавтра была дневка, то мы пировали у него на другой день. Человек он был богатый, шампанского не жалел, и Полуэктов, сделавшись ему приятелем, дал слово и на обратном пути непременно у него остановиться.

21 сентября мы снова выступили и пошли на Безун; Рыбинский, не видя уже возможности исполнить свое намерение (главные силы русской армии шли за ним по следам, Пален охватывал правый фланг, Крейц – левый), поворотил на Халик и прибегнул уже к самой последней мере – удалиться в Пруссию, и так как прусское правительство не позволяло вступить в ее пределы с оружием, то сложить оружие на границе и перейти безоружным. Паскевич понял это намерение и хотел, не допустив его до границ Пруссии, нанести ему