Воспоминания о польской войне 1831 года - Николай Дмитриевич Неелов

решительное поражение и дать средство отличиться гвардии, из которой 1-я гвардейская пехотная и 1-я кирасирская дивизии вовсе не были в деле. Для этого приказано Палену не слишком теснить Рыбинского, а гвардия и гренадеры направлены форсированным маршем до Шренска.....................

Проведя в Шренске ночь на биваках, мы с ранним рассветом двинулись прямо к прусской границе. Фельдмаршал с первыми лицами главной квартиры ехал впереди 2-й гренадерской дивизии, раздвинутой по сторонам дороги, а по самой дороге следовала гвардия. Паскевич был весел и поздравлял гвардию с боем. Но через час после нашего выступления начали раздаваться влево пушечные выстрелы. «Скорее, скорее, – говорил Паскевич, – неприятель уже настигнут Паленом», – и войска увеличивали шаг. Но выстрелы реже, реже и утихли. Паскевич смотрел во все стороны с недоумением. Но вот поднялась по дороге пыль, кто-то скачет, и офицер Генерального штаба остановился перед фельдмаршалом.

– Что вы? – спросил скоро Паскевич.

– Граф Пален приказал доложить вашей светлости, что остатки неприятеля им опрокинуты и вся польская армия складывает на границе оружие и переходит в Пруссию.

– Да кто же велел графу Палену так быстро преследовать? – вскричал в первом порыве фельдмаршал. – Я наказывал ему, что буду сам.

Но потом, как будто придя в себя, приказал войскам кричать «ура!»

Мы невольно при этом улыбнулись, а потом также подосадовали, что не удалось хоть проводить польскую армию как следует.

Фельдмаршал приказал войскам остановиться и расположиться на биваках, прибавя: «Пока отдых, война, кажется, кончилась», – и поехал в корпус Палена…

На биваках близ границ Пруссии мы имели две дневки, пока вся польская армия сложила оружие и перешла границу. Тяжело было смотреть на польские войска, с какой грустью офицеры и солдаты переходили границу. Пехота бросала свою амуницию и ружья, кавалеристы оставляли лошадей, артиллеристы орудия. Жиды, собравшиеся из окрестных местечек, продавали уже статское платье; многие поляки снимали мундиры, надевали статское платье и, взглянув еще раз на родную страну, ими навсегда покидаемую, шли от границы и скрывались из виду.

Дивизионный штаб расположился в небольшом господском домике из четырех комнат: две были по одну сторону сеней и две по другую. Хозяйка была лет 22 и очень недурна собою; муж ее, служивший капитаном в польской армии, перешел границу, но она, кажется, не очень о нем тосковала. Полуэктов начал ее уверять, что я девушка, но только в офицерском мундире; Фрейганг говорил, что она похожа на его жену, Веру Михайловну, и хотел непременно за нею волочиться…

Армия двинулась обратно через Шренск, Сиероцк, Плоцк и Новомясто к Модлину, совершив этот марш в шесть дней без дневок. Время наступало холодное, листья с деревьев опадали, войска прибывали на ночлеги ночью, и стоило большого труда посреди бивачных огней других войск, прежде расположившихся, отыскивать свои места. Дивизионный штаб помещался постоянно на квартирах. В Шренске мне приказано было принять позицию от генерала Ренненкампфа. «Вы расположите ваши войска, – сказал он, когда я встретился с ним, – за этим леском. Где ходит белая корова, там правый фланг, где черная, там левый». Я сначала не понял этого приказания, разве коровы будут стоять на месте и дожидаться, но потом догадался, что это значило: поставьте, как хотите, теперь все равно. Полуэктов и Угрюмов досадовали, что не получили до сего времени еще ничего. «Хвалят, хвалят гренадер, – говорили они, – а что мы с тобой получили? Ровно ничего». В Сиероцке мы снова остановились у старого наполеоновского генерала. Полуэктов опять повторил ту же шутку с паньей и паненками, которую придумал на границе Пруссии, но она только оживила нашу вечернюю беседу. В Новомясто мы провели вечер нескучно у одного пана, у которого были две хорошенькие дочки, и так как уже тогда переставали смотреть на русских, как на врагов, то собрались к нему и другие паненки, и мы танцевали и резвились под фортепиано. Плечу моему стало лучше, хотя я все еще носил руку на повязке. Пароксизмы были редки и слабы.

В Новомясто дошло до нас известие, что модлинский гарнизон, блокируемый Виттом и нуждающийся в продовольствии, узнав о том, что польская армия перешла в Пруссию, открыл с Виттом переговоры и просил его выпустить с оружием. Витт не согласился и гарнизон сдал Модлин и положил оружие. Это было приятной для нас вестью; штурмы и осады нам не нравились.

Из Новомясто дивизия направлена прямо на переправу через Нижний Буг, чтобы ночевать за самой переправой. Полуэктов предложил Чернышеву и мне отправиться в Модлин и осмотреть крепость. Я было затруднился, что некому будет идти с дивизией и расположить ее.

– Что это, золотой мой, – прервал Полуэктов, – да разве теперь военное время? Сами дойдут и станут. Я попрошу Михаила Ивановича Чеодаева распорядиться. Слава Богу – война кончена! Ведь не пошлют же еще гренадер брать Замосц.

Я согласился. Рано поутру мы поехали втроем верхами, а за нами Полуэктова бричка. День был прекрасный. Мы ехали тихо, мирно; на дороге нам попадалось множество польских солдат, вышедших из Модлина. Лица их были истощенные, худые, угрюмые, и они говорили, что последнее время терпели большой голод. Приехав в Модлин, мы осмотрели все его верки. Крепостной вал был слаб, и странно, вовсе не был приготовлен к упорной обороне; артиллерии было немного, большая ее часть перевезена в Варшаву для обороны укреплений и досталась в наши руки. Но цитадель была чрезвычайно сильна, местность ее удивительная; так что Модлин, по местному своему положению, в стратегическом и тактическом отношениях, принадлежит к самым первоклассным крепостям Европы; и, признаюсь, мы от души порадовались, что нам не пришлось брать его штурмом. Самый город Модлин, находящийся в цитадели, невелик, но довольно красив. Осмотрев всю крепость, мы отправились в ресторацию обедать. Полуэктов заказывал обед сам и такой роскошный, какой только можно было найти в Модлине; он спросил две бутылки шампанского и в ожидании обеда играл с нами на бильярде. После обеда мы с Чернышевым условились не платить денег за Полуэктова, зная, что он никогда их не возвращает.

– Что стоит обед с шампанским? – спросил Полуэктов у слуги.

– Шесть червонцев, ваше превосходительство.

– Со всех?

– С троих, ваше превосходительство.

– Хорошо, славно! Это очень недорого.

Мы с Чернышевым положили на стол по два червонца.

– Заплатите, золотые мои, и за меня, – сказал Полуэктов, – я вам отдам.

– У меня нет, – отвечал Чернышев.

– Ну, ты, Неелов.

– Ну меня нет.

– Сделайте одолжение! Я с собой ни копейки не взял.

Не знаю, были ли деньги у Чернышева, но у меня, действительно, не было, и мы отказались решительно. Полуэктов досадовал, уверял трактирного слугу, что обед никуда не годится, и что для него слишком достаточно и четырех червонцев; но видя, что слуга не внимает никаким убеждениям,