Воспоминания о польской войне 1831 года - Николай Дмитриевич Неелов

рукой убил человек до 10. Впоследствии рассказ его подтвердился вполне. Дело было блестящее. Когда два польских полка пехоты, считая себя прикрытыми кавалерией, которая уже была опрокинута, начали приближаться к Олтаржеву, Берг, обедавший в то время у графа Витта, заметил из окна это движение.

– Надобно взять эти войска, – сказал он Витту со свойственной ему живостью, – и не должен уйти ни один человек.

– Самонадеянно, – сказал Витт, иронически улыбаясь, – за чем же дело стало? Авангард мой к вашим услугам…

Берг выскочил из-за стола, сел верхом, повел авангард, окружил неприятеля, и после двухчасового боя два польских полка были уничтожены совершенно, забрано восемь орудий, и некому было даже дать знать в Варшаву об этом поражении. Не нашлось ни одного израненного поляка, подобно спартанцу, возвестившему Спарте о гибели Леонида. Это дело было хорошим предзнаменованием. До Варшавы оставалось 24 версты. Еще один переход, казалось нам, и мы под столицей Польши. Но на меня наводила грусть моя болезнь, и я боялся, что если не оправлюсь, то не в силах буду участвовать в штурме. Мне прописал доктор 4-го карабинерного полка Синицын хинную соль, и, может быть, моя лихорадка прошла бы, если бы я мог остаться на несколько дней в теплой комнате. Но этого тогда сделать было невозможно. 7 августа нас, вместо Варшавы, как мы ожидали, двинули вправо к Надаржину, а для прикрытия Блонии на шоссе оставили авангард Витта. Это для того, думали мы, что с той стороны, вероятно, удобнее подступы к Варшаве; но главная причина этого движения заключалась в желании сблизиться с Ридигером, который находился уже в Пилице, и приблизиться к мосту у Горы. Войска двинулись тремя колоннами: в левой, ближайшей к неприятелю, шел 1-й корпус Палена, в средней – Гренадерский, и в правой – гвардия. Я не мог уже ехать верхом и сидел в бричке Полуэктова. 1-й корпус расположился на биваках при Рошине, гренадеры в лесу между Волицей и Надаржиным. Резервная кавалерия влево близ д. Комарова, Гвардейский корпус близ Надаржина и главная квартира в Надаржине. Цепь наших ведетов и казачьих пикетов протягивалась, начиная от левого берега Вислы против м. Карчева, через Рашин и вниз по речке Утрате до Блонии; между Блонией и Вислой, ниже Модлина, содержались постоянные разъезды. Словом, Варшава была окружена со всей юго-западной стороны. Впоследствии эта цепь выдвинута постепенно еще более вперед и протягивалась от Вилланова, мимо д. Раковца, Влохи и Бабишево. И в этом положении мы оставались по 24 августа, ровно 17 дней.

Здесь мнения Паскевича и Толя опять разделились: Толь настаивал, чтобы атаковать Варшаву немедленно, пока двойной ряд укреплений, которыми окружали Варшаву, не будет приведен к окончанию и пока войско ободрено предшествовавшими успехами. Паскевич, напротив того, находил необходимым выждать присоединения Крейца и Герштенцвейга, которые уже переправились через Нижнюю Вислу при Осьеке и находились переходах в пяти от Ловича, желал даже присоединить Ридигера, чтобы иметь более залогов к успеху, и говорил, что предварительно надобно заготовить снаряды для штурма и обучить войска штурмовать укрепления. Разумеется, мнение главнокомандующего имело перевес, войска оставались на местах, плели туры, вязали фашины, делали лестницы, около Надаржина построено укрепление и из каждого полка всякий день наряжались команды для производства примерного штурма. Так как гвардия должна была находиться в резерве, то, чтобы дать ей возможность хотя несколько участвовать в штурме, выбрано из каждого полка по нескольку десятков солдат, при офицере, в охотники, которые имели назначение следовать в голове штурмовых колонн и показывать им пример своей храбростью.

– Что это мы стоим так долго под Надаржином? – говорили мы иногда между собой. – Чего выжидать? Отчего, как предлагал Толь, не штурмуем Варшаву?

– Нет, – возражал Полуэктов, – Паскевич получше других понимает военное дело, не горячится; вот как подойдет Крейц да приведет с собой осадную артиллерию, так и заложим первую параллель.

– Да разве Варшава крепость, что мы будем ее брать правильной осадой?

– Еще почище другой крепости, тут прямо лбом-то ничего не возьмешь, хоть уложи всю армию.

– Да разве Крейц действительно везет с собой осадную артиллерию?

– Везет, непременно везет, я уж это достоверно знаю от самого фельдмаршала. Я ведь у него всякий день. Заложим, говорит, Борис Владимирович, первую параллель, подвинемся, потом вторую и третью, поведем зигзаги, так дело-то будет поверней!

– Неужели! – восклицал наивно Фрейганг.

– Ей-Богу, так.

Фрейганг пожимал плечами, мы просто не верили.

Но кто бы мог тогда подумать, что Полуэктов был прав? Толь утвердительно говорит в своих записках, что Паскевич действительно предлагал брать Варшаву правильной осадой и, не слушая их убеждений, делал к тому все приготовления. Здесь же Толь рассказывает один забавный случай. Паскевич, говорит он, чрезвычайно опасался, чтобы поляки, выйдя из Варшавы, не напали отдельно на Ридигера, не разбили его и не уничтожили наш мост у Горы, через который должны были открыться все подвозы в армию, и несколько раз сообщал мне свои опасения, замечает Толь. Это, наконец, надоело.

– Помилуйте, ваше сиятельство, – сказал я, – ну как осмелятся поляки, уступающие нам числом войск, бросить Варшаву, чтобы идти и разбивать Ридигера. тогда как мы стоим перед Варшавой со всей армией? Поставьте себя на место Дембинского, могли ль бы вы это сделать?

– Так, Карл Федорович, я бы этого не сделал, а они могут, они ведь сумасшедшие.

– Дай Бог, чтобы так было, – сказал Толь, захохотав. – С сумасшедшими нетрудно справиться.

Биваки наши были сырые, погода стояла, большею частью, ненастная, пароксизмы мои хотя уменьшились, но я чувствовал себя все еще слабым, мало куда ездил, проводил время большею частью сидя в своем шалаше и писал повести из польской жизни, которые после как-то затерялись. Овцыну, который был необыкновенно скуп, удалось купить у казака прекрасную английскую лошадь за 10 червонцев, тогда как по меньшей мере эта лошадь стоила 1000 рублей. Овцын был в восторге и хвастался перед Полуэктовым и перед нами своим приобретением. Покупщиков на лошадь находилось много. Овцыну уже давали 900 р., но он просил 1200 р. Через несколько дней он получил записку от одного кирасирского офицера, который предлагал ему 1100 р. и просил его самого приехать переговорить. Овцын поехал, а Полуэктова, между тем, посетил состоящий при Паскевиче полковник Викинский.

– Не хочешь ли, любезный, – сказал ему Полуэктов, – я подарю тебе лошадку для будущего штурма.

– Хорошая?

– Чудо! А она у меня совсем лишняя, ты знаешь, я не лихой ездок.

– Подарите.

И Полуэктов приказал привести лошадь Овцына.

– Это лошадь Овцына, – заметил я.

– Я ее купил, – отвечал мне вполголоса Полуэктов.

– Когда?

– Сегодня.

– Зачем же Овцын поехал хлопотать о продаже?

– Он, любезный, поехал отказать, мы с ним покончили.

Я замолчал, лошадь привели. Викинский ее расхваливал, Полуэктов упросил Викинского на ней проехать. Викинский проехал, она еще