Воспоминания о польской войне 1831 года - Николай Дмитриевич Неелов

куда же вы, сударь, лезете с вашей батареей, прямо на глаза неприятелю? Князь Горчаков, – прибавил он, обратясь к Горчакову, который был здесь же, – арестуйте его сию же минуту на неделю, на две и выговор по армии! Слышите?

– Слушаю, ваше сиятельство.

В это время прискакал адъютант Толя и объявил ему, что Гренадерский корпус остановлен главнокомандующим в 7 верстах от Шиманова на привале.

– Как на привале? – вскричал Толь. – Какой теперь привал! Это что? Скачите сейчас опять и скажите Паскевичу, что я прошу, требую у него сейчас же Гренадерский корпус, или неприятель уйдет у нас из рук.

Но пока длились эти пересылки, время уже приближалось к четырем часам пополудни. Неприятель начинал вытягиваться за Шиманов, Толь выходил из себя и не скрывал своего негодования.

– Вот мы и смотри, как неприятель уходит, – говорил он громко. – Авангард не больше горсти, с чем тут начать дело? А армия отдыхает. Начни, выйдет хорошо, скажут – Паскевич; а дурно, скажут – черт ли велел графу Толю соваться.

Проговорив этот энергический монолог, Толь подозвал адъютанта.

– Скачите и скажите Гренадерскому корпусу, то есть князю Шаховскому, моим именем, что я, как начальник Главного штаба, приказываю ему, а как граф Толь, убеждаю, прошу, чтобы он сейчас же шел сюда, он необходим, а ответственность я беру на себя.

Толь опять начал ходить встревоженно; между тем, возвратился адъютант, посланный к Паскевичу, и доложил, что главнокомандующий приказал еще немного помедлить – пока гренадеры съедят кашу.

Толь взбесился окончательно.

– Возьмите, – сказал он адъютанту, – свежую лошадь, скачите опять и доложите, что кашу есть некогда, что я своим именем уже распорядился, чтобы Гренадерский корпус шел сейчас же сюда, и буду иметь честь отвечать сам лично его сиятельству о причине такого самовольного распоряжения.

Было уже около 5 часов вечера.

– Поедемте, – сказал Толь, – и хоть посмотрим, как неприятель уходит.

Мы сели верхами, выехали перед цепью неприятельских ведетов, проехали по ее протяжению; в Шиманове оставалось не более трех полков пехоты, все прочие войска уже перебрались за мост и тянулись по правому берегу Пясье.

– Что, господа, – говорил Толь, – полюбуемтесь! Не правда ли, прекрасный спектакль! Мы еще не видали так близко польской армии. Да нет, это выше всякого терпения, проводим с почетом хоть эти остатки. Граф Витт, двигайте ваш авангард, а вы, Горчаков, подайте мне скорее сюда на дорогу два орудия из батареи этого смелого полковника.

Авангард двинулся, кавалерия начала принимать вправо, пехота следовала прямо; два орудия выскакали, и с ними арестованный полковник.

– Ставьте здесь, – сказал Толь, показывая на дорогу, – у вас единороги? Стреляйте гранатами против четырех польских орудий, стоящих перед местечком; увижу, каковы вы в деле.

Раздался выстрел, другой, третий, еще несколько, три польские орудия подбиты, четвертое также отступило.

– Славно! – сказал Толь. – Горчаков, возвратите полковнику шпагу.

Еще несколько минут, Шиманово уже зажжено гранатами, пехота его штурмует, кавалерия протягивается вправо, и батарея из 8 орудий, поставленная вправо от Шиманова, действует по хвосту неприятельских колонн. Показывается Гренадерский корпус, но уже смеркается, ночь становится темнее и темнее, и трудно рассматривать предметы даже вблизи.

– Возьмите карабинеров и поставьте их правее местечка, – сказал Толь, когда огонь умолк. – Теперь уже ничего не сделаешь.

Я повел карабинеров, приказал им остановиться на назначенном месте, но Фрейганг порывался в самое местечко и не слушался. Я увлекся, наговорил ему колкостей, войска остановились, но Фрейганг, завидя Нейдгарта, поскакал ему на меня жаловаться. Нейдгарт выслушал, однако, прежде меня, распек Фрейганга и приказал ему исполнять беспрекословно то, что я ему передаю. Гренадеры с наступлением ночи расположились на биваках, вправо от Шиманова, на сыром и мокром лугу. Неприятель отступил спокойно, и Шимановское дело не повело за собой ожидаемых результатов. В тот же вечер генерал Пушкин с лейб-гусарским полком настигнул польский арьергард влево от Шиманова, атаковал его решительно, нанес ему значительное расстройство и забрал множество пленных. В Шиманове также было забрано человек до 300 пленных и три подбитых орудия. По словам пленных, польские войска действительно спешили отступлением и стеснились так у моста, что если бы был сделан натиск, они были бы приведены в крайнее положение. Ночь, проведенная на мокрых биваках, произвела у меня сильный лихорадочный пароксизм, но думать в то время о болезни было некогда.

С рассветом войска выступили в резервных боевых порядках в Блонию, местность была совершенно открытая; Толь, кажется, не терял еще надежды настигнуть и даже отрезать хотя часть польской армии; но нет, время уже было потеряно; неприятель тянулся целую ночь безостановочно. Около 2 часов пополудни, убедясь, что не успеют настигнуть неприятеля, дали войскам часа на два привал, потом свернули их в колонны, и к вечеру привели к Блонии, а авангард выдвинут несколько вперед на речку Утрату. Итак, не сбылось желание Толя разбить польскую армию, не допустив ее до Варшавы; но виноват был не Толь. Позиции под Блонией показаны были нам по карте самим Толем, и приказано расположить войска скрытно. Полуэктов рассердился на меня, что дивизия поставлена мной на мокром лугу, приказывал мне ее подвинуть вперед на высоты. Я отказался исполнить его приказание, и так как отговаривался повелением Толя, то Полуэктов, не смея его нарушить и желая настоять на своем, поехал жаловаться главнокомандующему. Паскевич послал поверить Нейдгарта, Нейдгарт согласился со мной и просил Полуэктова не тревожить вперед главнокомандующего напрасно.

Толь говорит в своих записках обо всех этих действиях, делающих ему большую честь, весьма поверхностно и неудовлетворительно. Упоминает также Толь о своем письменном мнении насчет дальнейших действий, представленном им главнокомандующему, которого копию он вместе с тем отослал графу Орлову для доклада Государю; но, к удивлению – это мнение не носит на себе тех глубоких военных соображений, которые приписывали ему в армии и которые проявлялись в его действиях. Здесь нет ни о решительной атаке Сохачевской позиции, ни о решительном преследовании к Варшаве; напротив, Толь только говорит, что незачем отступать, о чем будто бы думал главнокомандующий, и предлагает войти в связь с Ридигером, блокировать Варшаву и выжидать окончания дел в Литве, чтобы, усилив потом армию, предпринять, наконец, что-нибудь и против самой Варшавы.

Мы расположились в Блонии в небольшом домике, пароксизмы мои усилились, я слег в постель и 6 августа лежал в сильнейшем жару и бреду. Помню только, как будто сквозь сон, что вечером приехал один наш знакомый черкесский офицер Али и привез Полуэктову в подарок завязанную в платке окровавленную голову поляка, рассказывая, что часть авангарда под командой Берга напала врасплох на польский авангард, состоящий из двух полков пехоты при Олтаржеве, охватила их, частью истребила и забрала в плен до последнего человека, и что он своей