Воспоминания о польской войне 1831 года - Николай Дмитриевич Неелов

Главнокомандующий, обгоняя 2-ю гренадерскую дивизию, поздравлял гренадер с наступлением боя и со скорым прибытием в Варшаву. Но, не доходя до Грембкова, нам приказано остановиться, а вечером снова возвратиться под Квашнянку. Вновь прискакавший адъютант главнокомандующего, с повелением возвратиться назад, объявил князю, что 2-я гренадерская дивизия поступает опять в его команду.

– Это значит, – заметил с досадой Гурко, – что в случае боя мы ничего; а когда войска остаются на месте, хлопоты командования должны лежать на нас.

Зачем предпринято было это движение, и зачем вдруг приказано войскам возвратиться назад, никто не понимал, и странное дело, никто и не хотел разгадывать, так привыкли тогда к бесцельным передвижениям. Впоследствии узнали, что Дибич намеревался вступить в бой с Скржинецким, но, узнав, что он начал опять отступать, и видя, что на этот раз он не достигнет своей цели, возвратился назад.

Во время этого движения получены были известия от Крейца и Ридигера, и довольно благоприятные. Крейц доносил, что он разбил при Казимирже отряд Серавского, перешедший на правый берег Вислы и намеревавшийся пробраться в Замосц, и перебросил его на левый берег; а Ридигер – что Дверницкий, проникнув в Волынь, начал поддерживать инсургентов, захватил многие города, но когда он с своей стороны начал действовать также наступательно, тогда генерал Давыдов овладел Владимиром, и с содействием генерал-адъютанта Берга, бывшего генерал-квартирмейстером в 1829 г. в турецкой армии и возвратившегося из отпуска из Италии, напал на Дверницкого, два раза разбил его при Боремеле, и, отбросив к границам Галиции, принудил весь его отряд положить оружие и перейти в австрийские владения. Дибич так был доволен этими частными успехами, что приказал войскам кричать «ура!» и поздравлял их с одержанными победами.

Главная квартира переехала в д. Жуково. В Сухах строили сильное предмостное укрепление; в Мокоды приказано было мне поставить один батальон 4-го карабинерного полка, для защиты там существующей переправы через Ливенец. Нас посылали иногда осматривать окрестные дороги; в одной из таких поездок я наехал на деревню, которую грабили мародеры. Забыв, что со мной один только казак, я начал их выгонять из деревни, не сообразя того, что отчаянные мародеры могут посягнуть на мою жизнь; но навел на них такой страх, что они побросали свою добычу и в числе 200 человек спаслись в ближайший лес. В это же время князь Шаховской расстрелял одного гренадера за разграбление панской мызы, и несколько человек прогнал сквозь строй.

Три недели мы оставались под Квашнянкой, и эти биваки были столь же грустны, как и под Седлецом. Холера свирепствовала по-прежнему, и армия с каждым днем уменьшалась численностью; новое неудачное движение на Куфлево к Минску еще более уронило дух в войске; сверх того, доходили весьма неприятные известия и из Литвы. Носились слухи, что волнение в Литве повсеместно, что дворянство взялось за оружие и образовало из крестьян значительное число войск, что Храповицкий оставил Вильну и расположился с войсками, содержавшими там гарнизон, лагерем близ Вильны, что резервная армия открыла военные действия и имела уже несколько дел между Вильною и Ковно, и что, наконец, на севере августовского воеводства образовались шайки инсургентов, против которых направлена часть войск из отряда Сакена, под командой адъютанта великого князя Михаила Павловича, полковника Анненкова. К несчастью, все эти слухи были слишком справедливы, и восстание Литвы принимало даже более грозный вид, нежели каким его себе представляли в армии. Разнеслись также вскоре слухи, что Хржановский с 5000 отделился от главной армии, двинулся к Вепржу, перешел на левый берег, и хотя Крейц нанес ему незначительное поражение при Любортове, но Хржановский успел обойти его правый фланг и пробраться в Замосц. Эти слухи оказались также справедливыми, и пребывание такого искусного генерала, как Хржановский, в Замосце, мешало восстановлению совершенного спокойствия в Люблинском воеводстве, в Волыни и Подолии, и лишало Дибича содействия Ридигера и Крейца. Словом, дела наши были в самом неблагоприятном положении. Главные силы русской армии простирались лишь до 50 000. Основание действий почти разрушено; подвозы из Литвы были самые незначительные. Дибич, чувствуя, что один только успешный бой может возвратить утраченный перевес, искал боя, но Скржинецкий оценил как нельзя лучше положение русской армии, избегал боя, и как Фабий Кунктатор, хотел достигать своей цели выжиданием, зная, что время и бездействие будут действовать на русскую армию разрушительнее всех кровопролитных сражений. Дибич начал помышлять о переправе через Нижнюю Вислу, вошел в сношения насчет устройства моста и закупки хлеба в Пруссии, но не мог еще и подумать предпринять движение к нижней Висле до того времени, пока не восстановится, хотя несколько, спокойствие в Литве и он не получит возможности усилить главную свою армию, по крайней мере, до 100 000 человек..........................

Полуэктов постоянно видался с Фрейгангом, был всем недоволен, мало уже говорил о предстоящих действиях и больше вспоминал и рассказывал анекдоты из кампаний наполеоновских, прибавляя:

– Вот там стоило себя показывать, мы и показывали. А здесь что? И хлопотать не из чего. Лоб подставить под пулю немудрено, да что этим пользы-то сделаешь. Вот у тебя, Петр Иванович, оторвало конец уха под Гроховом.

– Да, да, ваше превосходительство, и теперь еще болит.

– Ну а что ты получил?

– Ничего.

Наша артель как-то расстроилась: Поливанов покапризничал, что мы, возвращаясь иногда с рекогносцировки, не вовремя спрашивали чай; мы стали держать каждый стол и чай особенно, и вышло и покойнее, и дешевле. У Полуэктова заведовал хозяйством Овцын.

– Ты у меня сегодня обедаешь? – спрашивал иногда Полуэктов, когда я заходил к нему. – И ты, и ты у меня, – говорил он полковым командирам и другим штаб-офицерам, которые приходили к нему по службе. Мы оставались; наступало три часа.

– Овцын! – кричал Полуэктов, – прикажи, любезный, подавать обед.

– Вы не приказали ничего готовить, – отвечал холодно Овцын, – говорили, что и сами дома не будете.

– Эх, братец, совсем я этого не говорил. Распорядись же скорее.

– Теперь уже некогда.

– Так как же быть?

– Не знаю.

– Ефим Николаевич, Август Егорович, – говорил Полуэктов, обращаясь к полковым командирам, Обрадовичу и Мандерштерну, – ведь у вас готовили обедать?

– Готовили.

– Так прикажите же, золотые мои, принесть сюда ваш обед, мы вместе и пообедаем, а вы люди запасливые, вашего обеда достанет. Ну, а уж я, Овцын, тебе этого не прощу! Изволь, чтоб у меня впредь этого не было.

Но и вперед повторялось несколько раз то же. Такой порядок обедов, кажется, очень нравился Полуэктову.

Начальником артиллерии в Гренадерском корпусе был генерал-майор Василий Васильевич Гербель. Его любили и начальники, и офицеры, и солдаты; всегда веселый, шутливый, он готов был в одно и то же время и отдавать серьезные распоряжения, и играть с каким-нибудь прапорщиком в банк на