Новая наука заколдованной вселенной. Антропология большей части человечества - Маршалл Салинз

их возвращения боги и мертвые спускаются с небес во двор устроителя праздника, где они будут пить пиво. Их провожает на место и по очереди обслуживает шаман, который беспрерывно курит и поет, занимая место как богов, так и их слуги и изображая пьяное пошатывание и резкие встряхивания (125).

Ночь во время праздника – опасное время, поскольку боги разгневаны светом костров и сбивают деревенских шаманов с ног невидимыми молниями. Танцуя в воинских головных уборах из перьев попугаев ара, мужчины, кроме прочего, придают празднику воинственный смысл, но в свете приближающегося сезона огородничества сексуальные аспекты фестиваля кажутся особенно значимыми. Возглавляет божественную процессию с небес некто Йичире очо, «похотливое божество, которое… всегда приходит в сопровождении женской души» (126). (Боги женятся на умерших человеческих женщинах; они родственники живых по браку.) И в целом: «Праздник пива… имеет сильный эротический оттенок. Аравете говорят, что дни после праздника наполнены интенсивной сексуальной жизнью, поскольку напиток вызывает голод и сексуальное желание» (131). Голод утоляется копченым мясом, добытым во время долгой охоты, а затем они танцуют.

Танцы, пиршества и блуд также отличают миламала Тробрианских островов, ежегодный праздник возвращения мертвых, хорошо известный и часто упоминаемый антропологами с тех пор, как его впервые описал Бронислав Малиновский (Malinowski 1948, 148–154). Но миламала – едва ли не единственный период, когда островитяне встречались с балома, душами предков, из-за их невидимости в другое время. Не только балома могли время от времени посещать свои родные деревни, но и обитатели мира живых могли навестить первых в их собственных общинах, располагающихся на поверхности или под землей реально существующего острова Тума всего в 10 милях к северу от Киривины, центра Тробрианского архипелага. «Все мои информанты из Омакараны [деревня верховного вождя Киривины] и соседних деревень хорошо знали Туму», – сообщает Малиновский (160), приводя несколько примеров физической встречи людей с духами из множества рассказов, которые он слышал. Некоторые регулярно посещали Туму во сне или в состоянии транса. (Впрочем, согласно известному возражению скептика из племени омаха, «Два Ворона отрицает это»[46] [Barnes 1984]. По крайней мере, некоторые из собеседников Малиновского обвиняли других в симулировании таких контактов ради получения материальных преимуществ от положения ясновидцев.)

Сам по себе праздник миламала включал в себя массовое перемещение предков с Тумы в их родные деревни, где они присоединялись к своему матрилинейному роду на празднествах, длившихся несколько недель. Церемонии были приурочены к растущей луне после сбора основного урожая ямса (август или сентябрь), хотя могли начаться и за несколько дней до новолуния, достигая крещендо барабанного боя и танцев при полной луне. Они завершались чем-то вроде завывания два дня спустя, когда балома с барабанами возвращались на Туму. Хотя Малиновский утверждал, что праздник никак не связан с ростом огородных растений, он отметил: если предки были недовольны скудостью пиров миламала, они насылали засуху и порчу на урожай следующего года, а это приводило к еще одному скудному миламала, еще большей засухе и так далее – своего рода порочный круг. Однако в недавнем комплексном переосмыслении антропологических текстов об отношении жителей Тробрианских островов с балома Марк Моско определяет миламала как новогодний ритуал, «отмеченный действиями, выражающими плодородие и сексуальность… понимаемыми как способствующие урожайности огородов и фертильности женщин в наступающем году» (Mosco 2017, 195).

Известно, что иногда во время миламала балома разбивали лагерь на пляже, но чаще они жили в деревнях и показывали свое присутствие необычайно частыми падениями кокосов (которые они срывали), регулярными появлениями в снах людей, а если они были недовольны совершаемыми обрядами или приносимыми жертвами – дождем на церемониях. В любом случае об их повсеместном присутствии свидетельствуют табу, накладываемые в этот период, чтобы защитить их от ран: запреты проливать горячие жидкости или рубить дрова в пределах деревни, играть с копьями или палками, бросать метательные снаряды. Однако чаще всего балома сидели на специально построенных для них платформах, с которых наблюдали за празднованием и наслаждались пиршеством и танцами. Или, точнее, на платформах, с которых они поглощали духовную субстанцию пиров, обильно представленную, когда жертвоприношения расставлялись перед ними: на двух главных деревенских праздниках в начале и в конце, на убывающую и растущую луну, а также на ежедневных трапезах, устраиваемых там же или в домах их родственников. Угощение на главных праздниках устроители впоследствии не съедали, а раздавали родственникам или друзьям для почтительного потребления. Жертвенная пища обычных трапез, по-видимому, употреблялась родственниками, поставившими ее, как и в обычной ритуальной практике домашних трапез. Моско делает очень важное наблюдение об этой бывшей пище богов. Съев «тень» пищи, балома оставляют после себя остаток в виде слюны, которая, съеденная человеком вместе с подношением, одухотворяет его божественной силой (peu’ula). Моско пересказывает разговоры на эту тему: «Без “горячительных специй”, введенных духами в нашу пищу через выделение ими bubwalua [слюны], пища, как бы она ни была приготовлена, имела бы лишь минимальную способность или силу (peu’ula) для подпитки как непосредственно человеческого труда, так и существования в целом. Потребление пищи людьми в любых количествах, если в ней нет bubwalua духов, считается едва ли достаточным, а то и совсем недостаточным… для поддержания человеческой жизни» (2017, 180).

Аналогично и с важными ценностями, предлагаемыми духам: пот, который последние оставляют на этих тробрианских сокровищах, видимо включая и ценные предметы обмена кула (ваигу’а), придает этим богатствам меновую и политическую ценность. То есть боги делают то же, что делают люди. (Хотя идеология гласит, что боги и люди взаимно кормят друг друга, непохоже, что первые умирают от голода, если ими пренебрегают; по крайней мере, в краткосрочной перспективе они даже становятся сильнее от этого, обрушивая на своих непочтительных сородичей непогоду и даже ужасные засухи.) Благодаря взаимодействию с богами, жертвоприношения на миламала – как, впрочем, и жертвоприношения, предшествующие обычным трапезам, – приносят непосредственную пользу людям, поскольку таким образом они наделяются божественными производительными и репродуктивными силами. На протяжении всего периода миламала, когда деревенские жители собираются, чтобы танцевать и пировать друг с другом, сексуальность возрастает в художественном и фактическом исполнении, с неизбежным пропорциональным ослаблением экзогамных запретов. Соответственно, праздник влияет не только на обилие урожая следующего года, но и на общую плодовитость местного сообщества.

Миламала начинался с барабанного боя, и этот бой продолжался до растущей луны. (В середине 1950-х годов во время продолжительных рождественских и новогодних празднеств – «время радостей» [gauna ni marau] – в большой фиджийской деревне я пережил такие же шумные бессонные ночи, как и Малиновский на приводившемся в пример миламала на Киривине. Только молодые