Миф о Елене Троянской. Женщина, которая 3000 лет сводит с ума человечество - Карло Брилланте

чем жениться на Елене, Деифоб был вынужден побороться с другим претендентом – Геленом, его старшим братом[164]. Персонаж хорошо известен по «Илиаде», где он выступает в важной роли предсказателя и советника Гектора. Новый брак Елены не упоминается в поэмах Гомера, но предполагается как минимум двумя отрывками из «Одиссеи»[165]. В эллинистическую эпоху Аристарх подверг сомнению подобное толкование. Он полагал, что, по версии Гомера, Деифобу была поручена всего лишь опека над Еленой[166]. Однако маловероятно, чтобы после смерти Париса она оставалась вдовой до падения Трои. Даже в этих обстоятельствах Елена была вынуждена сыграть созвучную ей роль женщины, сеющей раздоры среди претендентов на ее руку. Новый брак был кратким и несчастливым. По рассказу Демодока в «Одиссее», в ночь падения Трои наибольшее сопротивление оказали как раз во дворце Деифоба[167]. Нападение вели Одиссей и Менелай. К сожалению, нам неизвестны подробности этой версии: наиболее правдоподобно, что первый был провожатым, поскольку знал город и, в частности, различные дома Елены, где его принимали; участие второго же объяснялось гневом против троянцев и личной заинтересованностью вернуть свою жену. Наиболее древнее изображение смерти Деифоба можно увидеть на фрагменте вазы Миконоса, относящейся к первой половине VII века и украшенной картинами взятия Трои. Персонаж в своих доспехах представлен в момент падения; он уже надел шлем, но не взял щит, и меч еще в ножнах[168]. Характерная рана на шее свидетельствует о насильственной смерти, а тот факт, что он не успел полностью надеть снаряжение, указывает на то, что ему пришлось отражать неожиданное нападение.

Встреча Елены и Менелая в ночь завоевания Трои была подробно рассказана как минимум в двух поэмах эпического цикла: «Разрушение Илиона» Арктина Милетского, вероятно, созданное в конце VIII века до н. э., и уже упоминавшаяся «Малая Илиада» Лесха[169]. О первой версии мы не знаем практически ничего, но до нас дошли некоторые элементы интерпретации Лесха – поэта, который любил украшать повествование фантастическими деталями. Менелай приближался к супруге с намерением убить ее, но, увидев обнаженную грудь женщины, выронил меч и примирился с ней[170]. Этот вариант, который в прошлом считался слишком современным, чтобы приписать его архаическому поэту, подтвердился в изображении на уже упомянутой вазе Миконоса[171]. Его также воспроизвел в своей поэзии Ивик, а позже подхватили Еврипид и Аристофан[172].

В «Разрушении Илиона» Стесихора эпизод был рассказан несколько в другой форме. После взятия Трои Елена столкнулась не с Менелаем, а с группой ахейских воинов, которые собирались побить ее камнями; однако стоило им взглянуть на нее, как они были поражены ее красотой и побросали камни на землю[173]. Чтобы оценить особенности отдельных версий архаической эпохи, мы должны лучше узнать их и сравнить с наиболее древними трактовками, но до нас дошло очень мало сведений об этом. Возможно, в рассказе Арктина Менелай, встретив Елену (в доме Деифоба или после того, как она укрылась в храме), обратился к ней, угрожая мечом, но затем, пораженный ее красотой, остановился и отвел ее на корабль, отложив на потом окончательное решение о ее судьбе[174]. Подобного видения, например, придерживается Еврипид в «Троянках». Изображения позволяют нам подчеркнуть другой элемент истории, который мы не находим в письменных источниках: перед угрожающим ей Менелаем Елена открыла лицо ритуальным жестом «снятия покрывала», которым обычно сопровождается брачная церемония[175]. Подобное движение изображено на вазе Миконоса, а затем на подставке погребальной стелы в Спарте 580 года до н. э. и многочисленных вазах[176]. Такой жест, относящийся к свадебным ритуалам и обычно исполняемый женихом, может показаться малоподходящим в подобных обстоятельствах; но, возможно, Елена таким явно эротическим движением хотела успокоить гнев Менелая и обещать ему возможность новой совместной жизни. Если у Арктина содержалась более архаическая версия, то мы можем представить, что Лесх ограничился заменой древнего обычая «снятия покрывала» нечаянным обнажением груди, возможно вызванным бегством перед угрозой Менелая. Драматический эффект эпизода был осуществлен с помощью внесения второстепенного новшества, которое, по сути, сохранило традиционное развитие повествования.

Единственный достаточно подробный рассказ о встрече Елены и Менелая нам попадается в эпическом тексте поздней Античности, где переработан материал эпического цикла: «После Гомера» Квинта Смирнского – произведение, составленное в IV веке н. э., в котором рассказывается о событиях после «Илиады» до разрушения Трои. Подобный труд может подать нам идею, как развивалось действие, рассказанное в поэмах цикла; хотя мы не можем быть уверенными, что Квинт использовал их, но правильно было бы упомянуть их здесь, в окончании «гомеровской» главы[177]. В эпизоде, рассказанном Квинтом, Менелай был решительно настроен отомстить Елене, которую он нашел во внутренних покоях дворца. Женщина дрожала и выглядела беззащитной, но в этот момент вмешалась Афродита, которая удержала замах Менелая и выбила меч из его рук. Богиня остановила его гнев, вызвав в его душе жгучее желание к своей жене: он остолбенел и остался стоять неподвижно, словно сухая ветка дерева, которую никакой ветер, каким бы сильным он ни был, не смог бы раскачать, и сразу же забыл свои обиды. Длительное оцепенение заставило его растерять всю смелость; когда он подобрал с земли упавший меч, его намерения изменились. В этот момент достаточно было нескольких слов Агамемнона, чтобы он отказался от любой мести.

V. Прелюбодейка

Если исключить версию Стесихора, повторенную в трагедии Еврипида, которую мы рассмотрим в следующей главе, история Елены не отличалась особым разнообразием в течение всей Античности. Поэтому отделение фигуры неверной жены от фигуры прелюбодейки может показаться надуманным. История в основном остается той же, которую мы знаем по «Илиаде» и «Одиссее». Однако различия приобретают больший вес вместе с развитием событий, если принять во внимание высказанные по ним мнения: одна и та же история может представляться по-разному, и в соответствии с принятой точкой зрения могут по-разному распределяться роли и ответственность. Особенно в Афинах V века, когда происходило глубокое переосмысление мифического наследия, каким оно было передано эпической поэзией, размышления сосредотачивались на личной ответственности Елены: наибольшее ее преступление – прелюбодеяние – рассматривалось во всех его проявлениях вне зависимости от роли божеств и других персонажей. Обвинения, которые у Гомера она высказывала против самой себя и которые способствовали раскрытию ее характера, были обозначены и дополнены, но уже не смягчались в общей структуре повествования. Принятие этой новой точки зрения привело к формированию образа, очень далекого от того, что мы встречали до сих пор, и в театре Еврипида