Миф о Елене Троянской. Женщина, которая 3000 лет сводит с ума человечество - Карло Брилланте

затем произошло внезапное превращение (ст. 744, где глагол paraklino описывает изменения как опасное отклонение): персонаж изменил свою природу, ее свадьба окончилась гибелью. Из любимой супруги она превратилась в роковую спутницу, которая обрушилась на род Приама, как мстительный дух, посланный Зевсом; таким образом, она приняла облик Эринии на службе верховного божества – гаранта правосудия. Здесь мы обнаруживаем типичную для Эсхила установку: пока люди преследуют собственные цели, осуществляется также божественное правосудие, превосходящее личные интересы и являющееся частью замысла верховного божества Олимпа. Елена стала, таким образом, инструментом в руках Зевса, который использовал ее, чтобы наказать Париса за проступок, так же как в начале драмы поход Атридов был представлен как воля Зевса – защитника гостеприимцев. Принимая роль Эринии, Елена присваивает себе и функции божеств, ответственных за восстановление нарушенной справедливости, но также приобретает и черты этих ужасающих фигур. Клитемнестра может утверждать, что напрасно обращать свой гнев на Елену как на «мужегубицу» (ст. 1465). Действительно, вызванные ею страдания неизбежны, поскольку стали естественным следствием совершенных грехов.

К ужасу, который сопровождает ее фигуру, потому что она стала причиной разрушений и бедствий (здесь мы находим черты гомеровской Елены), добавляется страх, который героиня вызывает в качестве Эринии, призванной восстановить попранную справедливость. Несмотря на эти зловещие свойства, она сохранила, однако, красоту и силу неотразимой привлекательности. В первом стасиме этот аспект ярко проявляется в воспоминаниях Аргосских старцев, которые описывают момент, когда Менелай, возвратившись в Спарту, обнаружил отсутствие жены:

Согражданам оставила красавица

Щитов бряцанье, копий стук да корабли морские,

А Трое гибель понесла в приданое.

Походкой легкой выйдя из ворот,

Умчалась прочь преступница. Вопили,

Предсказывали беды домочадцы:

Увы, увы, о дом, о дом царей,

О бедное, поруганное ложе!

Не проронив упрека, обесславленный,

В молчанье горестном сидит супруг.

И кажется, что домом призрак правит,

Скорбящий о беглянке.

Изваяний прекрасных

Вид ему ненавистен.

Если скрылась услада глаз,

Что дары Афродиты?

Виденья сна, обманчивые, льстивые,

Соблазны сладкие сулят, тоской томят напрасной,

Рука спешит к пленительному призраку,

Но тщетно: легкий улетает сон,

И милый облик, спутник она крылатый,

Испуганною птицей улетает[202].

Увидев, что жена внезапно исчезла, Менелай отказывается признать новое положение. Его терзает мучительная тоска по сбежавшей за море супруге. Следующее затем смятение порождает образы, похожие на сновидения. На самом деле это не сны, а, скорее, видения наяву, которые выражают желание более недоступного. Описание действенно тем, что предано в объективных терминах через ряд образов, управляющих сознанием Менелая и приобретающих двойственное значение. Отказываясь принять отсутствие Елены, Менелай сначала думает, что домом правит призрак (ст. 415); но из статуй, присутствующих во дворце, которые своими гармоничными формами должны напоминать о присутствии супруги (ст. 416: eumorphon de kolosson)[203], теперь исчезла вся красота: орбиты глазниц пусты и не вызывают никакого желания любви (ст. 417–419)[204]. Герой воспроизводит в образах воспоминание и жажду возлюбленной, в то же время осознание потери уже овладело им, и поэтому эти фигуры, ставшие ненавистными, лишены всякого интереса: поскольку в них он видел лик любимой, то теперь отвергает красоту (ст. 417: charis), их отличавшую, ведь у них нет зрачков. Весь отрывок построен на воспоминаниях о присутствии Елены и вместе с тем болезненном осознании ее отсутствия. Статуи, которые на мгновение приняли облик супруги, вернулись к своему первоначальному состоянию, видения, на миг овладевшие разумом героя, отдаляются, так же как это случается во сне, который ускользает, когда пытаешься его уловить. Ряд образов, описывающих состояние героя с помощью отдельных объективных категорий, приводят Менелая к осознанию, что больше отрицать нельзя: Елена покинула его.

«Такое горе во дворец вошло. / Другое горе, злее и больнее» (ст. 427 и далее). Такими словами оканчивается описание прорицателей, ставших свидетелями этих событий. Тема изображений, так часто соотносящихся с фигурой Елены, здесь получила новое развитие. Согласно другой версии мифа, которую мы рассмотрим далее, вместе с Парисом в Трою отправилась не настоящая Елена, а только ее образ. В «Агамемноне» Эсхил следует версии Гомера, но, разумеется, зная эту историю, он изменяет ее и рассказывает словами хора. Призрак женщины остается в Спарте и продолжает жить во дворце Менелая, готовый принять героя по его возвращении. Образ не должен вводить в заблуждение греков и троянцев, его главная функция – утешение, по крайней мере, до тех пор, пока, сохраняя неизменным внешний облик, он способен вызвать в сознании потрясенного Менелая черты лица Елены. Затем он исчезнет в никуда, снова доказав свою иллюзорность.

Если у Эсхила персонаж Елены сохраняет собственное величие, так как его история – часть божественного плана, в драме Еврипида исчезает любая мотивация высшего ряда. Поведение женщины рассматривается во всей своей человечности и оценивается только в связи с ее личной ответственностью. Этот выбор отражает общую установку театра Еврипида, в котором отсутствовало постоянное упоминание божественного порядка или, по крайней мере, той формы традиционной религиозности, которая все еще играла важную роль в трагедиях Эсхила и Софокла. Выбор Елены теперь обсуждали аналитически и судили в контексте моральных ценностей того времени, поэтому персонаж приобретал черты, значительно отличающиеся от тех, что встречались ранее.

В трагедии «Троянки», поставленной в 415 году до н. э., действие начинается, когда город уже пал, и женщины, составляющие хор, становятся пленницами в лагере ахейцев. Елена, к которой относятся так же, как к другим, ожидает известий о своей судьбе: Менелай, которому ее доверили, должен постановить: убить ее или забрать с собой в Спарту[205]. Тот факт, что он еще не принял решение, дает возможность тщательно проанализировать ответственность женщины; в драме эту функцию исполняет жесткое противостояние Елены и Гекубы, самая настоящая борьба, в ходе которой каждая из сторон приводит собственные доводы. В частности, Гекуба, потрясенная бесконечными горестями, именно в Елене видит причину всех бедствий, обрушившихся как на греков, так и на троянцев, и просит ее смерти. Спор двух женщин не только дает возможность сравнить противоположные точки зрения, но в более широкой перспективе позволяет также оценить тот путь, который миф прошел со времени создания древней эпической версии до предложенной на аттической сцене в V веке.

В своей первой речи Елена говорит о глубинных причинах нынешних горестей. По ее мнению, они стали практически неизбежным следствием проступков троянцев. Рассуждение об этих причинах и рациональное (порой даже парадоксальное) их толкование позволяет сместить фокус с