Миф о Елене Троянской. Женщина, которая 3000 лет сводит с ума человечество - Карло Брилланте

к Парису проявляется в той легкости, с которой она хвалит Менелая в его присутствии, как только тот добился какого-то успеха. Елена из «Троянок» не тот персонаж, который поддается страстям; скорее, она относится к тому типу женщин, которые способны намеренно и безнаказанно пользоваться собственными чарами[213]. Хотя и потакая своим наклонностям, она предусмотрительно каждый раз примыкает к тому, кто может дать ей желаемое. Менелай после речи Гекубы готов отдать ее ахейцам, чтобы они побили ее камнями, но после повторной просьбы о прощении откладывает решение и приказывает отвести женщину на корабль. Напрасно Гекуба настойчиво просит немедленного вердикта. Афинские зрители прекрасно знали, что отсрочка приведет к будущему примирению[214]. Изречение, которым Гекуба прощается с Менелаем – «Неизлечим любовник» (ст. 1051), – показывает ее предчувствие, что он может изменить свое решение после соблазнения. Солидарность, которая на мгновение установилась между Гекубой и Менелаем, пострадавших от одних и тех же событий (ст. 894), вскоре исчезнет. Над принципами справедливости и заслуженного наказания возобладает не сила вновь приобретенной привязанности (ничто в трагедии не указывает на искреннее раскаяние Елены), а только на вновь возникшее влечение Менелая к супруге, которое никогда не исчезало, несмотря на долгую разлуку и горести войны.

Схожую установку мы находим в «Оресте» – трагедии, поставленной в 408 году до н. э. Действие переносит нас в следующий момент истории. Елена уже примирилась с Менелаем и заняла свое место рядом с ним. По возвращении из Трои они прибыли в порт Навплия, а оттуда собираются отправиться в Аргос – город, где возвышается царский дворец Агамемнона. Елена, которая приплыла раньше, только что узнала о смерти сестры Клитемнестры, произошедшей несколько дней назад[215]. С самого начала драмы Елена чувствует гнев и ненависть горожан, поэтому Менелай, опасаясь, что на нее нападет отец какого-нибудь из павших в Трое воинов, решает, что ей нужно въехать в город ночью (ст. 56–60). Особенно важен в контексте характера персонажа диалог с Электрой, завершающий пролог. Елена хотела бы отправиться на могилу сестры, чтобы совершить ритуальные подношения, но боится встретить по дороге родственников павших. Электра не может помочь ей, потому что она тоже участвовала в убийстве Клитемнестры. В итоге к могиле пойдет Гермиона, ее дочь от Менелая, которой Елена передает прядь волос. Электра, присутствующая при этой сцене, отмечает, как аккуратно женщина отрезает прядь, ограничившись только кончиками, чтобы не обезобразить красоту лица:

О, сколько зла в тебе, природа смертных!

Иль столько ж благ ты избранным даришь?

Вы видели, красу оберегая,

Волос ее едва коснулся нож.

О, ты все та же, женщина!.. Но боги

Тебе отплатят, верю, за меня,

И за него (указывая на Ореста), и за Элладу[216][217].

К беспринципности, проявленной в «Троянках», добавляется естественное безразличие (хотя никогда открыто не показываемое) к тяжким событиям, в которые были вовлечены другие члены семьи. В показанной трудной ситуации ее мысли не отличаются от повседневных и вращаются вокруг ее персоны. За долгий период, проведенный в Трое, Елена приобрела такие восточные привычки, как использование зеркал и благовоний, в чем ей помогали фригийские рабыни, увезенные после разрушения города (ст. 1112 и далее); они также находятся во дворце в Аргосе с поручением обмахивать ее опахалом по восточному обычаю (ст. 1426–1430). Елена демонстрирует, что она предпочитает обычаи, отличные от ее родных (Греция слишком мала для ее требований)[218], а Менелай, который в «Оресте» изображен слабым, позволяющим событиям вести его, вместо того чтобы самому вмешиваться в них; он просто потакает во всем Елене. В этой, как и в других драмах Еврипида, он проявляет чрезмерную уступчивость женщине, чьей воле он склонен пассивно следовать.

Риск соблазнения не проявляется в «Оресте» так явно, как в «Троянках», но и не отсутствует: даже Электра, связанная с Орестом и Пиладом общностью намерений, боится, что те, очарованные ее красотой, могут вдруг отказаться от придуманного плана (ст. 1286 и далее). По общему согласию они приняли решение убить Елену, чтобы отомстить Менелаю, который не поддержал должным образом доводы Ореста перед собранием, но также и чтобы нанести удар той, кто, хотя и была главной виновницей нынешних бедствий, за них не поплатилась. Елена избежала убийства in extremis благодаря вмешательству Аполлона, который вырвал ее из рук Ореста, когда тот уже готовился для удара. Елена таинственно исчезла, так что даже очевидец – фригийский раб, который рассказывает о событиях во дворце, не может объяснить произошедшее (ст. 1494–1498). В финале драмы сам Аполлон, появляясь, как deus ex machina, объявляет, что Елена спасена им по приказу Зевса. Как дочери верховного божества Олимпа, ей действительно было уготовано бессмертие: следовательно, она будет обитать на небе, как ее братья Кастор и Полидевк, и станет проводником и спасительницей для мореплавателей[219]. Еврипид не мог позволить ей погибнуть от рук Ореста, поскольку это серьезно противоречило мифу. Значит, он вновь предложил традиционную версию, частично ее изменив. Однако речь шла о чисто формальном почтении: в самом деле, вмешательство божества кажется несоответствующим законам, которые управляли остальными действиями драмы. Впрочем, этот вывод не подразумевает критики традиционного мифа, а также не подчеркивает противоречивость персонажа Елены, как считалось ранее[220].

Рассматриваемая исключительно в рамках своей человечности, изолированная от событий, в которые она была включена в эпической традиции, фигура Елены не может не показаться слегка упрощенной. Она не была героиней таких историй, как у Медеи и Федры, которые позволяли глубоко исследовать драму. Тем не менее Еврипиду удалось представить на сцене совершенно нового персонажа. Если и был автор, у которого Елена совершала независимый выбор в любовной сфере, то это Еврипид, а не Сапфо. На этом основании Елена, конечно, не могла быть положительным персонажем, рядом с ней мы регулярно встречаем другие женские образы, которые противопоставляются ей по характеру и сделанному выбору: Андромаха и Гекуба в «Троянках», Электра в «Оресте». С учетом принципов театра Еврипида единственная возможная альтернатива созданию совершенно отличающегося персонажа требовала не новой постановки эпической версии, а принятия иной версии мифа. Как мы увидим далее, именно это и попытался сделать сам Еврипид в «Елене», где он следовал версии Стесихора. В этой трагедии мы встречаем влюбленную и верную женщину, тогда как в «Троянках» она равнодушная приспособленка. Однако оба изображения женского характера имеют общие черты: значительное сокращение божественного вмешательства, в первую очередь того, что несет в себе черты традиционной религиозности, соответствует усилению «человеческой», то есть