Казнь протопопа Аввакума - Кирилл Яковлевич Кожурин

стоящая персона во одежде иерейской, имущая в одной руке Евангелие, а другая сложена противно святой церкви, по раскольническому зломудрию, двуперстно», «на иконе написан в священнической одежде расколник протопоп Аввакум»{125}. Однако иконы на месте не оказалось — она, как выяснилось, вместе с законченным по ней делом была унесена с собой в Дикастерию[14] бывшим подьячим приказа, канцеляристом Дикастерии Филиппом Бессоновым, возможно, сочувствовавшим, а возможно, просто подкупленным старообрядцами. Канцелярия, сообщая об этом и обещая допросить Бессонова, «чего ради» он это сделал, просила разрешения Синода, соскоблив с иконы лики Христа и ангелов, икону «сжечь на публичном месте» в назидание старообрядцам{126}.

Разобрав это доношение Московской канцелярии, Синод на своем заседании 28 октября того же года согласился с ее предложением о публичном сожжении иконы, добавив, чтобы при этом акте было прочитано особое «Объявление» Синода, обращенное к старообрядцам. В тот же день последовал царский указ обо всем этом в Московскую канцелярию розыскных раскольнических дел, в Московскую синодальную контору и Дикастерию. Уже к 14 декабря 1724 года все три выше названных учреждения отрапортовали о начале расследования. После этого, как можно заключить из дела, Синод вернулся к вопросу об иконе протопопа Аввакума только через год — никаких дальнейших движений в деле до того не зафиксировано.

Вопрос об иконе Аввакума был снова поднят в Синоде только 6 октября 1725 года. Рассмотрев два текста «Объявления» — о добровольном переходе Ивана Михайлова из старообрядчества и об иконе протопопа Аввакума — Синод принял по обоим такое решение: «Те объявления для известия, а еже ли что явится в них недовольно и для поправления, сообщить синодальному же вице-президенту, преосвященному Феофану, архиепископу Великого Новаграда и Великих Лук. И как оныя объявления от его преосвященства паки в Синоде будут получены, тогда их ко аппробации, яко немаловажные дела и к печати надлежащие, взнесть в правительствующий Сенат. И по эппробовании, ежели оное признается от стороны Сената за довольное и взнесется в святейший Синод, и в то время велеть их, для розсылки во все государство, к церквам, довольное в Санкт-Питербурхской типографии напечатав число, дав из синодальной канцелярии к тому печатанью бумагу, при обыкновенном от типографской канторы до-ношении, взнесть в святейший Синод. И о том в тое кантору дать указ, при котором для напечатания тех объявлений и формы точныя приобщить. И по взноси их от Синода разослать в духовную Дикастерию и во все епархии, и в Санкт-Питербурхскую тиунскую кантору, и на Олонецкие петровские заводы, по надлежащему числу, немедленно и чтобы те объявления во всех церквах прочтены были в воскресной или праздничной день при народном собрании и неотменно»{127}.

Однако власти, судя по всему, отказались от публичного сожжения иконы Аввакума, опасаясь, что это могло бы озлобить старообрядцев и вызвать нежелательные волнения. На конференции в Сенате 20 ноября 1725 года было вынесено следующее определение: «Объявление» утвердить, о «сожжении онаго кумирца умолчать» в нем, вообще «онаго кумирца ныне не жечь», обратиться к старообрядцам, чтобы они безбоязненно «объявляли» об имеющихся у них иконах протопопа Аввакума. Одновременно, на этой же конференции в Сенате, как видно из протокола Синода от 10 декабря 1725 года, было указано Синоду доставить икону Аввакума в столицу и здесь ее скрытно уничтожить, известив об этом «немедленно» Сенат.

10 декабря 1725 года Синод, выполняя рекомендации Сената, обязал своего московского синодального советника, Новоспасского архимандрита Иерофея, при первой же поездке в Санкт-Петербург захватить с собой икону Аввакума «неотложно». 21 декабря об этом были посланы царские указы Иерофею и в Московскую розыскную раскольнических дел канцелярию. 3 января 1726 года из последней пришел ответ в Синод, что еще 30 ноября 1724 года «оный кумир» был взят в Московскую синодальную канцелярию. На этом обрываются сведения об иконе протопопа Аввакума, и дальнейшая судьба ее неизвестна. Судя по всему, она всё же была уничтожена — без огласки.

По мнению В. И. Малышева, самым ценным для исследователей жизни и творчества Аввакума в описанном деле является «Объявление» Синода к старообрядцам, которое содержит ряд важных новых сведений об огнепальном протопопе. «Прежде всего следует отметить, что в «объявлении» имеется первая развернутая и полная характеристика протопопа Аввакума как народного вождя, бунтаря, «возмутителя» церкви и государства, «ругателя» духовных и светских властей, увлекшего за собой огромные массы народа. «Сколько тысящ простаго народа... лютаго яда своего прелестию уязвил» во всей стране, ставится ему в вину. Только в этом произведении впервые находим такое отчетливое определение его как государственного преступника, посмевшаго поднять голос даже на «помазанников божиих», на «высочайшие власти» на земле, прекословить им. Эта сторона в деятельности Аввакума особо подчеркивается и осуждается его синодальным обличителем. «Объявление» является первым известным отдельным сочинением о протопопе Аввакуме, сообщающим некоторые факты его биографии (автор, возможно, знал его «Житие») и дающим подробную оценку его как главаря и идеолога старообрядчества, хотя эта оценка и исходила из враждебного ему лагеря, отличалась односторонностью и была выражена в типичных для критиков старообрядчества того времени выражениях. Для суждения об Аввакуме как о борце, бунтаре, чрезвычайно интересно и важно указание на связь его с открытым выступлением московских старообрядцев во время крещенского водосвятия в 1681 г.»{128}.

Итак, что же произошло 6 января 1681 года, в праздник Богоявления Господня, в Москве? В этот день каждый год с участием царя и высшего духовенства совершался торжественный крестный ход из Кремля на Москву-реку. «Ни один праздничный царский выход не отправлялся с таким торжеством и великолепием, как выход в день Богоявления. Государь являлся в это время народу в полном блеске своего сана, со всем великолепием и пышностью, которые во многом напоминали обычаи Востока. По словам иностранцев, стечение народа в этот день было необыкновенное: со всего государства съезжались в Москву видеть торжественный обряд освящения воды, совершавшийся патриархом на Москве-реке. Число народа, как говорит Маскевич[15], простиралось иногда до трех и до четырех сот тысяч; из этого невероятного показания уже видно, как велико было торжество этого дня и какое значение оно имело для русского народа, еще в глубокой древности назвавшего этот день водокрестием, водокрещами»{129}.

Великий выход Государя на Иордан после Литургии в Успенском соборе Московского Кремля

Накануне праздника, в навечерие, царь слушал вечерню и царские часы в Столовой, иногда в Передней или в одной из придворных церквей, иногда — в Успенском соборе. В сам праздник