Эстетика войны. Как война превратилась в вид искусства - Андерс Энгберг-Педерсен

Однако в рамках ассамбляжа эстетики войны будущее не просто наступает. Виртуальные военные сценарии, представляя собой стратегические инструменты, создают миры, которые по самой своей сути являются «мирами будущего». Как в исходном виде первых военных игр, так и в современном состоянии эти артефакты войны разрывают любые потусторонние связи и функционируют в качестве практических земных инструментов для конструирования и сравнения возможных вариантов будущего. Если астрологи видели в звездах текст, подлежащий интерпретации, военачальники используют военные игры в качестве рабочего пространства, внутри которого можно выстроить и протестировать сценарии будущего. Астрологическое будущее представляет собой во многом предопределенную темпоральность, наступления которой можно лишь ждать и вступать с ней во взаимодействие. Напротив, эстетика войны стремится здесь и сейчас замешивать в общую массу фрагменты будущего и формировать из них идеальную темпоральную структуру – в результате будущее возникает еще до того, как у него появляется шанс наступить. Создавая странные временны́е петли, артефактные миры конструируют причудливую темпоральность, в которой сливаются прошлое, настоящее и будущее. Черпая из ряда воображаемых сценариев будущего предметы, с которыми никто не сталкивался, которых никто не видел и не осмыслял, VR-симуляции придают форму этим воображаемым будущим, чтобы сгенерировать в настоящем реальные поведенческие модели, к которым впоследствии можно будет обратиться уже в отнюдь не виртуальных ситуациях. Связь между настоящим симуляции и будущим последующей военной операции имеет рекурсивный характер – это темпоральный коллапс, схлопывание времени, где настоящее сливается с будущим, поскольку и то и другое происходит одновременно, пока солдаты участвуют в игре. Это зацикливание времени предполагает, что будущее – в соответствии с регуляторным идеалом войны-артефакта – является не естественным наступлением неизвестного, а повторением будущего, сконструированного в прошлом. Иными словами, будущее оказывается повторением чего-то, что никогда не происходило и все же уже было создано и многократно воплощено в игре.

То, что производят артефакты войны, можно назвать подделками будущего (factitious futures). В отличие от представления о будущности (futurity) как естественном феномене, обозначающем горизонт неизвестного, подделки будущего, как указывает латинский термин facticius [искусственно сделанный], являются «созданными при помощи искусства» или просто «искусственными» («made by art» or «artificial»). Данная разновидность будущего, фабрикуемая в рамках аналоговых и цифровых симуляций и в дальнейшем обретающая реальность усилиями погруженных в них участников игры, представляет собой форму времени, которая кем-то создается и проектируется, а не естественным образом появляется, ожидается и включается во взаимодействие в момент наступления. Повторим, что в производстве подделок будущего воображаемое и действительное, фикция и факт, искусственное и реальное не являются противоположностями друг друга – они оказываются вложенными друг в друга, пока участники процесса поглощены воображением, игрой, повторением и практическим осуществлением.

Эта форма производства будущего превращает симуляции в особую разновидность медиа контингентности. Выступая инструментарием, облегчающим стратегическое мышление и действия в условиях неопределенности, эта разновидность медиа помогает ориентироваться в том типе событий, которые мы отнесли к контингентому будущему, и контролировать их. Как мы уже могли убедиться, предшествующие медиа контингентности, существовавшие в пределах военно-астрологического ассамбляжа, позволяли разглядеть более масштабные тенденции происходящего и давали военачальнику те или иные возможности подготовиться, но в то же время оставляли значительное пространство неопределенности. Вспомним, что заявил Кеплер в своем ответе Валленштейну: было бы иллюзией полагать, что все земные события «происходят в соответствии с конкретными и просчитанными небесными событиями и потому могут быть предсказаны»245. Однако тот тип военной футурологии, который неотъемлемо присутствует в современных VR-симуляциях, способствует уверенности в том, что будущие военные операции в реальном мире действительно можно рассчитать, задумать и воплотить. Продуцируя подделки будущего, эти виртуальные сценарии подразумевают, что принципиальная неопределенность, присущая будущим контингентным событиям, может быть в общем и целом устранена.

Ключевым фактором в данном случае является эстетическая природа симуляций. Будучи полноценными иммерсивными мирами, предлагающими пережить виртуальный опыт войны, симуляции облекают будущее в плоть и транслируют его как чувственный факт. Удачно высказался по этому поводу Паси Вялиахо в своем анализе актуальной политики экологии цифровых изображений: «Изображения инкорпорируют будущее в настоящее, делают будущее фактом, проживаемым здесь и сейчас в наших телах»246. Этот визуальный опыт усиливается благодаря включению других составляющих сенсорного аппарата. Сегодня солдаты могут проходить тренинги в спецодежде, передающей тактильные ощущения, что позволяет не только получить виртуальный опыт зрительной составляющей войны, но и ощутить ее запахи, звуки и общую атмосферу247. Подобный эстетический способ репрезентации обладает убедительной силой, отсутствующей у аналитических или дискурсивных выразительных средств. Как сказал по этому поводу один из разработчиков симуляторов, «раньше солдаты, отправляясь навстречу опасности, полагались на аэрофотосъемку, план местности или устный инструктаж. Теперь же они могут в буквальном смысле отработать задачу несколько раз вместе со своими боевыми товарищами, пока не почувствуют, что все усвоили»248. Фароки, рассуждая о VR-симуляциях, изображенных в его работе «Серьезные игры», утверждал: «В каком-то смысле эти образы очень близки к идеальному типу. Полагаю, они обращаются к реальности с просьбой быть такой же просчитываемой, как эти системы. Конечно, могут возникать определенные непредвиденные обстоятельства и все такое, но вам уже известно наперед, что засада должна быть за мостом»249. Подтверждением этих слов выступает эпизод из третьей части «Серьезных игр», где показан солдат, который получил психологическую травму и проходит экспозиционную терапию в виртуальной реальности. Воспроизводя в ходе процедуры свое реальное боевое задание, он восклицает: «Это настоящий сюр!» – однако эти слова относятся не к высокотехнологичной среде, в которую он погрузился, а к реальным, непредсказуемым событиям его жизни, которые не были частью будущего, созданного симуляциями.

Таким образом, опыт, который генерируется этим виртуальным аппаратом, предполагает, что в качестве медиа контингентности данный аппарат не столько управляет непредвиденными будущими событиями, сколько ликвидирует их. В рамках недавних усилий по интеграции ИИ в архитектуру синтетических обучающих сред уже появились программы с автономными агентами, которые будут действовать независимо и непредсказуемо, а не в соответствии с заранее заданными шаблонами. В то же время введение контингентности в обучающую среду сулит возможность управлять этой непредвиденностью, подавлять ее или устранять250. В видеопрезентации синтетической обучающей среды, разработанной в ИКТ по заказу Исследовательской лаборатории Сухопутных сил США, генерал Стивен Дж. Таунсенд повторяет разошедшееся на цитаты заявление генерала Мэттиса, что солдат должен поучаствовать в «25 бескровных сражениях», прежде чем вступит в настоящий бой. Благодаря новой иммерсивной технологии, по словам Таунсенда, «наши воины станут виртуальными ветеранами 25 бескровных сражений еще до первого выстрела в реальном бою». Это высказывание хорошо демонстрирует ту затейливую петлю времени, которая присутствует в поддельном будущем симуляций. Отменяя время как естественный феномен, военные вставляют на его место артефакт, упраздняющий будущее и контингентность, которая заложена в будущем по природе вещей251.

Таким образом, VR-симуляции XXI века предполагают новую модель темпоральности в сравнении с предшествующими разновидностями футурологии. Как отмечает Луиза Амур, в таких сферах, как экономика и безопасность, в нынешнем столетии состоялся переход от «вероятности» (probability) к «возможности» (possibility). В XIX–XX веках будущее представлялось как вероятностный феномен, основанный на прошлых событиях. Однако после 11 сентября появился некий комплекс, включающий оценку рисков, расчеты и алгоритмическое моделирование, который предназначен не для предсказания вероятного будущего, а для того, чтобы совладать с просто возможным будущим: «К чему бы мы ни обратились – от террористических атак и киберпреступности до рисков наводнений и кризиса, спровоцированного неверными финансовыми расчетами, – представление о том, что неопределенные сценарии будущего – сколь бы маловероятны они ни были – можно картографировать и действовать сообразно этим возможностям, вполне соответствует духу времени»252. Управление такими