Эстетика войны. Как война превратилась в вид искусства - Андерс Энгберг-Педерсен

Год спустя, 6 октября 2009 года, Мэттис выпустил новый меморандум, который существенно изменил представления американских военных институтов о ведении войны. В документе под названием «Концепция совместного подхода к операционному дизайну»263 новой концептуальной схемой, способной дать ответ на вызовы, исходящие от сложности современной войны, стал именно «дизайн». Центральным компонентом этой схемы является «креативность» – творческое начало. Как указывал Мэттис,

подход к креативности, представленный в нашей текущей доктрине, неудовлетворителен, однако совместная публикация (СП)264 3–0 «Совместные операции» задает основание, от которого мы можем отталкиваться. В СП 3–0 оперативное искусство определяется как «использование командирами и штабами творческого воображения – в совокупности с их навыками, знаниями и опытом – для разработки стратегий, кампаний и крупных операций, а также организации и применения вооруженных сил». Операционный дизайн — концепция и конструкция схемы, лежащей в основе плана кампании или крупной операции и его последующего выполнения, – предусматривает ряд элементов дизайна, оказывающих поддержку оперативному искусству и процессу планирования265.

Креативность, творческое воображение, оперативное искусство, операционный дизайн, элементы дизайна – все эти термины из мира искусства и эстетики теперь занимают центральное место в военном мышлении. Решение Мэттиса выдвинуть на первый план «дизайн», по сути, ознаменовало лишь начальный этап бурного развития соответствующего дискурса – в последние годы принципы военного дизайна были взяты на вооружение многими военными институтами западных стран. Вооруженные силы заговорили на языке искусства и дизайна не только в США, но и в Нидерландах, Канаде, Германии, Израиле, Польше, Швеции, Дании, Великобритании, Австралии и других государствах.

В предшествующих главах к феноменам эстетики войны относились военные медиа, технологии и артефакты, которые приспосабливали искусство и эстетику в качестве инструментов ведения войны. Как было показано, в самих материальных формах этих артефактов содержится неявный набор представлений о ведении войны – идей, которые требуется развернуть и «распаковать». Однако роль эстетики в войне не ограничивается военными технологиями и заложенными в них идеями, в той или иной степени подсознательными. Заявления Мэттиса убедительно демонстрируют, что официальные концепции и теории войны еще и явно основываются на языке искусства и эстетики. Поэтому теперь мы посмотрим, что происходит у военных в голове. О том, как устроены мышление и концептуальные рассуждения военных, можно судить по разным материалам – военной теории, доктринам, полевым уставам и научным дискуссиям. Кроме того, в XXI веке предметом военной мысли и военных теорий часто становится искусство. Обращение к дизайну представляет собой теоретический компонент эстетики войны, который прежде описывался лишь в его конкретных практических воплощениях. Принципиальное значение и здесь имеет историческая перспектива, поскольку в современном теоретическом дискурсе расконсервируется одна из давних традиций военной мысли, рассматривавшая боевые действия с точки зрения эстетики.

В этой главе мы обратимся к истокам представления о том, что война является полноправной разновидностью искусства, в теориях ряда ведущих военных мыслителей рубежа XVIII–XIX веков, и проследим ряд дальнейших воплощений этой идеи в XIX–XX столетиях. Аргументация и тенденции этой традиции причудливы и вызывают глубокое беспокойство, но в то же время они поучительны, поскольку их рассмотрение позволит в заключительной главе лучше понять ту тягу к творчеству, артистизму и гениальности, которая сегодня присутствует в военных кругах. Кроме того, в заключительной главе мы рассмотрим, как военная мысль продолжает воспринимать и использовать классические эстетические концепции по мере того, как традиционная теория высокого искусства трансформируется в более масштабный современный дизайн-дискурс. Вот ключевые вопросы, которые пройдут сквозь всю оставшуюся часть книги: как война стала произведением искусства? И как солдаты превратились в художников войны?

Спор об искусстве и науке

Что такое война – искусство или наука? Этот вопрос образует ядро давней дискуссии в рамках военной теории266. Начиная с самых первых теоретических трактатов о войне, стремлению утвердить за войной статус науки, то есть области знаний с набором законов, управляющих ее практикой, противостояло убеждение, что сложность и изменчивый характер войны не допускают такой формализации, что войну в лучшем случае можно считать «искусством» и управлять ею при помощи уникальных компетенций, интуиции, мнения, опыта и практических знаний. Еще в I веке н. э. римский военачальник Фронтин написал не сохранившийся до наших дней трактат о военной науке (rei militaris scientia), а в работе, известной под названием «Стратегемата», собрал ряд примеров успешных действий полководцев прошлого, сопоставив притязания на научность с sollertia ducum facta – находчивыми действиями военачальников, которые при выработке успешных тактических решений полагались на свою интуицию267. Стремление обнаружить принципы, правила и законы ведения войны достигло пика в эпоху Просвещения и научной революции, в ходе которой такие фигуры, как Ньютон, Бойль и Эйлер, заложили основания современной науки и сформировали общие модели мышления, которые стали преобладать и в военной мысли. Например, сложные геометрические конфигурации, лежащие в основе научной фортификации Себастьена Вобана и Менно ван Кугорна, стали моделью для организации мобильных построений войск в полевых условиях в военной теории Жака-Франсуа де Пюисегюра268. Таким образом, военные мыслители не только видели в отдельных вспомогательных направлениях военного дела, таких как баллистика, фортификация, картография и металлургия, объединение уже сложившихся наук, например математики и физики. Помимо этого, они считали, что более масштабные коллективные усилия, которые вскоре станут именоваться термином «стратегия», имеют научное основание и подчиняются аксиомам, универсальным принципам и непреложным законам. По утверждению прусского офицера Адама Дитриха Генриха фон Бюлова, научный прогресс доказывал, что успешное ведение войны не является прерогативой гениев, а принципам «военного искусства» вскоре можно будет обучить каждого: «Тогда война больше не будет искусством, она будет только наукой»269. Фон Бюлов даже был уверен, что военная наука настолько точна, что благодаря ей само сражение сделается ненужным.

Однако, как следует из замечаний Бюлова, запрос на военную науку наталкивается на встречную теоретическую тенденцию, отвергающую представление о том, что война поддается научному анализу, универсальным законам и прогностической определенности. Когда военные мыслители говорят о таком понимании войны, которое явно противоречит притязаниям многих военных теорий на научность, они часто используют словосочетание «искусство войны». Однако позитивное значение этого термина не вполне ясно. Прежде всего, четкие очертания этого понятия размывает терминологическая путаница, в значительной мере пронизывающая военную теорию. Ее представители используют термины «искусство» и «наука» как взаимозаменяемые, причем порой даже в пределах одной фразы. Например, понятие «стратегия» ведущие военные мыслители и институты – начиная со Средневековья через Наполеона и вплоть до американского Объединенного комитета начальников штабов – иногда понимали как искусство, а иногда как науку без каких-либо дополнительных уточнений270. Из-за этой терминологической путаницы Карл фон Клаузевиц в своей работе «О состоянии теории военного искусства» с отчаянием утверждал, «что теория военного искусства очень сильно отстает в сравнении с развитием других теорий»271.

Коллега Клаузевица, другой прусский военный мыслитель Отто Август Рюле фон Лилиенштерн, сделал еще один шаг вперед. В работе с похожим названием – «О теории военного искусства и разделении военных наук» – он отмечал новизну такого систематического исследования:

Поскольку никто из писателей никогда по-настоящему не осмыслял и не преподносил войну как искусство, из‑за чего научная теория войны находится в жалком состоянии, постольку не стоит надеяться обнаружить где-либо хотя бы мимолетное указание на то, что вообще можно понимать под терминами «военное искусство» и «теория военного искусства». Либо – так выглядит наиболее распространенный и предпочтительный случай – авторы военных сочинений вообще не касаются этой темы, а берутся за нее с ходу, не проводя никаких последующих различий, либо предлагают настолько