Эстетика войны. Как война превратилась в вид искусства - Андерс Энгберг-Педерсен

общее определение coup d’oeil [перспектива, точка зрения – фр.], или глаз гения. Это французское выражение подразумевает в большей степени не физический, а внутренний, ментальный взгляд и все же указывает на ключевой аспект концепции гения у Клаузевица. Подобно тому как цель теории, с точки зрения Клаузевица, заключается в том, чтобы понимать практику и служить ей, военного гения, как он неоднократно указывает, характеризует не огромная сила мысли, а «особый склад ума»293. Гений, по Клаузевицу, функционален (operative). Он категорически не отделен и не оторван от мира, а, напротив, глубоко вовлечен в изменчивые эмпирические реалии самой войны и зависит от мужества и решимости претворять планы и возможности в действия. Умственные операции, с точки зрения Клаузевица, и правда настолько непосредственно связаны с действием, что здесь невозможно отделить одно от другого.

Тем самым Клаузевиц сразу же принимает и трансформирует превалирующую в эстетике концепцию гения. Но если в философской и романтической концепции фигура художественного гения представляла собой обращенного в себя отшельника, наделенного мощным творческим воображением, то военный гений Клаузевица обращен вовне. Художник-воитель – это человек, успешно распоряжающийся разумом и эмоциями, чтобы превратить хаос войны в решительные действия.

Чувство прекрасного

Клаузевиц вполне мог заимствовать идеи Рюле, однако эстетическому уклону его теории войны могло способствовать еще одно любопытное обстоятельство. Как хорошо известно, помимо своих теоретических работ, таких как его главный труд «О войне», Клаузевиц также является автором нескольких книг по военной истории, а параллельно с этими военными сочинениями – данный факт не столь известен – он писал статьи по эстетике294. Эти работы демонстрируют искренний интерес Клаузевица к эстетическому дискурсу своего времени, но помимо того, что его мысли о поэзии, архитектуре и живописи как формах искусства достойны изучения сами по себе, эстетика также выступает концептуальной рамкой для размышлений о предмете, интересовавшем Клаузевица больше всего, – о войне. Анализируя свойства изящных искусств, Клаузевиц обнаруживает несколько идей, которые он применяет к исследованию войны в виде ряда аналогий, как общих, так и более частных.

В статье «О понятии телесной красоты» Клаузевиц пытается найти подход к одному из важнейших понятий эстетической теории. Его в особенности интересует то, как чувственная красота воздействует на человека на уровне эмоций – в основном подсознательном – и на уровне сознательных или полусознательных идей. Клаузевиц ставит вопрос так: можно ли установить Kunstgesetze – эстетические законы красоты, – чтобы лучше понять это двойное воздействие? Для демонстрации того, что сама по себе эта сфера «бесконечна» и «нестандартна», Клаузевиц выбирает два примера из области архитектуры. В то же время ни одного нестандартного или случайного архитектурного элемента невозможно исключить из рассмотрения, поскольку все они вносят свой вклад в общее эстетическое впечатление, производимое на зрителя295. Соответственно, теория искусства не допускает никаких абсолютных законов, которые нельзя нарушать. «Итак, здесь мы обнаруживаем лишь правила, но не законы. Ибо правило – это только руководство», – утверждает Клаузевиц296.

Таким образом, сфера искусства как эмпирический феномен выступает аналогом войны: обе эти области бесконечно разнообразны в своих проявлениях, и ни в одной из них невозможно установить универсально значимых законов. Но на этом аналогия не заканчивается – Клаузевиц формулирует следующую серию вопросов: если искусство обладает бесконечным разнообразием, то каков критерий художественной красоты? За счет чего искусство становится искусством? Ответ на эти вопросы звучит так: «Сочетание элементов в целое»297. Любопытным моментом в таком ответе является формализм: прекрасное искусство есть результат правильного сочетания отдельных частей, составляющих целое. И если художник задает своему произведению форму единого целого, то оно будет соответствовать когнитивным структурам ума и вызывать приятный эффект прекрасного:

Таким образом, искусства могут служить полезной цели, причем это связано с законами нашего мышления, а не с ненасытной привычкой или с потребностью и нищетой нашей скудной натуры, когда мы требуем от всякого прекрасного предмета, чтобы он имел цель, которая по меньшей мере кажется полезной. Эта цель формирует для нас единство, к которому стремится произведение искусства, и составляет связующее звено, которое объединяет все его части. В самом деле, достаточно лишь этой мысли – реальность не добавляет ничего: для возведения прекрасного храма необходим лишь его замысел, а не использование этого сооружения298.

Здесь Клаузевиц вновь предстает в качестве кантианца. Как уже говорилось выше, с точки зрения Канта, для произведения искусства характерна «целесообразность без цели». Иначе говоря, даже если произведение искусства автономно, а его целью является лишь оно само, то формальная организация элементов, из которых оно состоит, создает видимость общей целесообразности. Эта внутренняя, формальная цель придает произведению искусства то (прекрасное) единство, которое, в свою очередь, приводит ментальные способности созерцателя в состояние свободной игры, рождающей удовольствие. Аналогичным образом, указывает Клаузевиц, обращаясь к архитектурному примеру, «лишь явно полезная цель» задает формальное единство произведения искусства, активизирует наше «чувство красоты» и производит «приятный эффект целого»299. Напротив, здание, в котором слишком много элементов, не интегрированных в целое, производит, по мнению Клаузевица, «ощущение нецелесообразности»300.

Принятие Клаузевицем эстетики Канта предполагает соответствие между искусством и теорией искусства, с одной стороны, и войной и военной теорией, с другой. Обращение Клаузевица к рассуждениям о гении, определение полководцев как «художников-воителей», сравнение генералов с Моцартом – все это указывает на аналогичные роли и возможности субъектов войны и искусства301. Однако, как мы уже отмечали, эстетические сочинения Клаузевица также указывают на соответствие между двумя объектами – произведением искусства и сражением или военной кампанией.

Этот момент особенно очевиден в статье Клаузевица «Об искусстве и теории искусства». Рассматривая различия между различными формами искусства, он определяет два центральных элемента любого эстетического феномена – средства и цели:

Разница между искусствами очень часто лежит в области средств. Музыка, поэзия и почти все прекрасные искусства обладают одной и той же целью, но достигают ее разными способами. В одном виде искусства различные элементы составляют звуки, в другом – цвета, в третьем – мысленные образы302.

Все изящные искусства используют определенный материал – цвета, звуки или мысленные образы, – однако форма этому материалу задается в соответствии с общей объединяющей целью. Ключевым моментом художественного предприятия выступает взаимосвязь между средствами и целью, причем, уточняет Клаузевиц, способность правильно их объединять и составляет само определение искусства:

И цель, и средства должны присутствовать еще до появления искусства – они не могут возникнуть из него, они предзаданы искусству и ограничивают его сферу с обеих сторон. Объединить цель и средства друг с другом – именно это именуется творением. Искусство есть способность творить. Суть творчества в искусстве заключается в сочетании целей со средствами303.

Далее Клаузевиц переходит к определению художественного гения как «творческой силы» и «способности изобретать», указывая, что гений реализует эти новаторские творческие способности, предъявляя новые способы объединения средств и цели304. Такое понимание художественного творчества, результатом которого становятся произведения искусства, нашло отражение в работе Клаузевица «О войне», где он определяет сущность искусства, в отличие от чистого познания науки, как «созидательное умение»305. Но еще важнее то, что эта концепция художественного творчества также определяет и его концепцию стратегии. Тема третьей книги трактата «О войне» – «О стратегии вообще» – определяется прямолинейно: «Стратегия – это использование боя в целях войны»306. Средствами же в случае войны выступают не звуки, глина или образы изящных искусств, а насилие, и цель состоит не в создании прекрасного произведения искусства, а в военной победе и политических результатах, которые эта победа обеспечивает307. Однако такая же связь между средствами и целями, такое же оформление отдельных элементов