Философия моря - Гунтер Шольц

нужно всё больше и больше сырья для своих потребностей, становящихся всё более разнообразными, нужны ему и рынки для сбыта собственных излишков. Морская торговля является важным элементом этой динамики; она продолжает форсировать расширение буржуазного общества.

Поэтому для Гегеля риск морских путешествий более не является вопросом индивидуальной морали или географического положения государств и проживающих в них наций; сам принцип современного, буржуазного общества подталкивает индивидов идти на этот риск: промышленность нуждается в море и морской торговле так же, как семья нуждается в земле для своего существования. Мы видим, что, по мнению Гегеля, в человеческой истории действуют силы, которые не могут быть сведены к решениям индивидов. Отдельные люди следуют своим интересам и «жажде наживы», а за их спинами обнаруживается «индустрия» в качестве определяющего фактора. Именно она управляет людьми и подвергает их опасности гибели [24]. Гегель повсеместно признается представителем немецкого идеализма, а кто-то даже называет его философом романтизма. Однако молодой Карл Маркс подвергает тщательному критическому анализу теорию буржуазного общества Гегеля именно потому, что Гегель был в достаточной степени реалистом, способным обозначить новые социальные проблемы и их причины.

В некотором смысле вслед за Гегелем философ культуры Георг Зиммель позже напишет об анонимной силе, что побуждает к морской торговле; но для него эта сила – деньги. Если изначально деньги служили индивидуальной свободе, более легкому обмену товарами, то в ходе истории они обрели самостоятельность, освободились от воли и интересов индивидов и стали силой, доминирующей над людьми. Для Зиммеля деньги и море имеют некоторое сходство: они уничтожают традиционные социальные порядки, так как ни денежный оборот, ни морская торговля не принимают во внимание сословных различий. Люди всех классов могут вступать во взаимодействие и достигать торговых договоренностей. Для аристократии же эта новая форма коммуникации, пришедшая с буржуазией, была эгалитаристским уравниванием в правах, и поэтому она была вынуждена отказаться от получения денег таким способом:

«Древние аристократии Египта и Индии с отвращением отвергали морское судоходство и считали его несовместимым с чистотой каст. Море, как и деньги, является посредником, это средство обмена, ставшее географическим, совершенно бесцветное само по себе, и поэтому, как и деньги, оно может служить сближению всего самого разнородного. Морские перевозки и денежное обращение тесно связаны исторически, они могут привести к ограничению и нивелированию обособленности и выраженной замкнутости аристократии, чего и следует опасаться последней. По этой причине в лучшие для аристократии времена венецианской знати было запрещено заниматься какой-либо собственной торговлей» [25].

Тем самым Зиммель утверждает морскую торговлю как дело буржуазного общества, как деятельность, однозначно служащую социальному сословию буржуазии, которая путем торговли разрушает сословные различия. Зиммель отчетливо показывает, что идеи равенства и единения, получившие распространение благодаря новоевропейскому естественному праву, также были посягательством на сословное общество. Если деньги и морские перевозки способствовали равенству, то они же помогали подорвать и отменить особое положение аристократии.

Для Гегеля морская торговля сочетает в себе, наряду с приобретением товаров, еще два иных преимущества. Осуществляя товарооборот, торговые партнеры обнаруживают необходимость в заключении договоров ради собственной пользы, то есть во вступлении в юридически регулируемые отношения. Это ограничивает неопределенность и произвол. К юридическим соглашениям приводит не добрая воля, а экономическая смекалка. Если Кант надеялся, что политические правители договорятся об определенных правовых отношениях, то Гегель, оптимистичный реалист, видит, что торговля уже всё более и более задействует нормы права. Это хороший пример того, что Гегель называет «хитростью разума»: индивиды, преследуя свои частные интересы, невольно вызывают к жизни нечто, что оказывается более важным и разумным, чем их мелкие цели.

Однако для Гегеля море служит прежде всего росту образования, поскольку оно, как и реки, не разделяет людей, но объединяет их: «А в какой мере росту образования способствует связь с морем, станет очевидным, если сравнить мастерство и прилежание мореходных народов и народов, которые отказывались от мореходства и которые, как, например, египтяне, индусы, погрязали в тупом, ужасном и постыдном суеверии, и если вспомнить о том, что все великие, полные устремлений народы рвались к морю» [26].

Не стоит перенимать это суждение о египтянах и индусах. В этой книге изначально утверждалась неслучайность расположения колыбели философии у моря, и Гегель подтверждает это приведенной цитатой. При установлении связей между нациями море способствует и росту образования, оно служит обмену не только товарами, но и мыслями, знаниями. Благодаря образованию человек расширяет репертуар своих взглядов и специальных знаний, приобретенных в кругу семьи и в профессии, и учится рассматривать свою позицию из чужой перспективы. Он дистанцируется от старых привычек мышления и изменяется за счет столкновения с тем, что ему чуждо. Море благоприятствует этому процессу образования, этому процессу дистанцирования и изменения. Поэтому образование для Гегеля относится к «принципу моря» [27].

Когда этот философ описывает море в качестве катализатора образования, разговор о свободе морей приобретает новое значение и подразумевает «выход за пределы ограниченного»; как говорит Гегель в другом месте: освобождение от преград, которые несет с собой буржуазная жизнь. Вряд ли кто-то пережил и описал это освобождение с помощью моря так ярко, как это сделал Гердер, который в 1769 году отправился в свое первое большое морское путешествие, благодаря чему ему удалось освободиться от гнетущих служебных обязанностей и многих проблем в Риге. Тысячи вопросов и мыслей роились в его голове во время плавания, прежде всего вопросы о его задачах и предназначении. Он строил новые философские и педагогические планы и объяснял свое плодотворное состояние духа дистанцией, которую дало ему море, вожделенным отрывом от своего налаженного буржуазного существования в качестве священнослужителя и учителя:

Так размышляешь, попав из одной обстановки в другую, и что только не взбредет на ум, в каких далеких сферах не витают думы, когда находишься на корабле, несущемся между небом и морем! Всё здесь окрыляет мысли и открывает им безбрежный простор. Полощущийся на ветру парус, непрестанно покачивающийся корабль, раскатистый шум волн, мчащиеся облака, далекий, бесконечный горизонт! На суше ты пригвожден к одной точке и ограничен узким кругом одной определенной ситуации.

Профессия с ее однообразием занятий и всевозможными повседневными делами ограничивает и притупляет: «Какими мелочными, ограниченными становятся жизнь, честь, уважение, желание, страх, ненависть, отвращение, любовь, дружба, жажда знаний, занятия, склонности, каким ограниченным и скудным становится, наконец, сам дух!» [28] Когда вырываешься из этой тюрьмы привычного и отправляешься в море, вдыхаешь свободный воздух и обретаешь новое отношение к миру. Образование требует оставлять привычные пути, и именно к этому побуждает нас морское путешествие: оставить позади привычное, оставить твердую