ДЕЦЛ. Голос российского хип-хопа. История Кирилла Толмацкого глазами друзей и близких - Александр Толмацкий

В 2001 году моя группа B.I.M. уже была довольно популярной. Мы выступали в том числе на Adidas StreetBall Challenge – это был мой первый большой концерт. И не просто концерт, мы выступали на Красной площади, перед 40 000 человек. ДеЦла тогда не было, но атмосфера стала настоящим испытанием.

Честно, я чуть в обморок не упал. Побледнел, посинел – все как полагается. Публика была разношерстной, но особенно много было рэперов, которые, мягко говоря, ДеЦла не любили. Уже пошла волна негатива в его сторону – в Кирилла кидали банки на выступлениях, гнали со сцены.

Перед выходом продюсер нашей группы, Владимир Ферапонтов, который тогда как раз и организовывал фестиваль, говорит мне:

– Слушай, если хочешь, чтобы тебя толпа не разорвала, скажи, что ты не ДеЦл.

Я, конечно, малой, весь в хип-хопе, на широком, дреды – все как положено, и понимаю, что издалека никто разбираться не будет. Мелкий на сцене – значит, ДеЦл. Толпа уже подвыпившая, агрессивная, и если что-то пойдет не так – понесется. А у меня мама в зале. И вот ты стоишь и боишься – не столько сцены, сколько того, что в тебя могут полететь бутылки.

Есть даже запись того выступления. Я выхожу на сцену, беру микрофон – и первое, что говорю в эту многотысячную толпу: «Йоу-йоу, я не ДеЦл! Я не ДеЦл!»

Мы даже уходили потом с площадки под охраной – до самой машины сопровождала полиция. Были драки, замесы… Атмосфера была напряженной. Но этот момент я запомнил на всю жизнь: «Йоу-йоу, я не ДеЦл!» – кричу я в микрофон, а внутри только одно – лишь бы все прошло спокойно.

А Кирилл выходил на такие сцены постоянно и нырял в эту неизвестность. Это была невероятная сила духа.

ТВОРЧЕСКИЙ СОЮЗ

Настоящее сближение началось позже, через нашего общего друга Батишту, который работал с Кириллом как бэк-MC. В клубе Infinity я тогда подрабатывал MC, зачитывал с диджеями. Кирилл иногда появлялся там, и его приход всегда менял атмосферу. Он был как шаман – вокруг него все оживало, толпа шевелилась, энергия менялась. Мы начали общаться, и вскоре я предложил записать вместе трек. Так родился «Дитя Вавилона» – наш первый совместный трек. У нас была своя студия Beatworks, собранная своими руками, хотя по уровню она легко могла конкурировать с лучшими площадками страны. Чипо, мой друг, вложил в нее душу и деньги. Наша студия стала легендарным местом. Там записывались L-One, Марсель, я выпустил свой сольный альбом «Отражение». Я привел туда Кирилла, Юлю, его девушку, и маленького Тони.

Помню, когда мы делали с Кириллом трек «Jah Простил», я приехал с блокнотом. Не телефон, не планшет, а именно блокнот – шуршащие страницы, ручка. Я всегда писал от руки, для меня это как поток, как будто рука становится проводником смыслов. А вот в те годы уже все рэперы приходили на студию с телефонами. Встали перед микрофоном – и читают с экрана. А я со своими шуршащими листами, с рифмами, выписанными на полях. И на запись трека «Jah Простил» я, как обычно, приехал на студию с блокнотом. И вдруг вижу – Кирилл открывает тетрадь. Не заметку в айфоне, не Гугл-док, а настоящую старую добрую тетрадь. Я прям выдохнул: «Опа, я не один».

Это был важный момент. Не только потому, что мы оба тогда писали от руки – в этом был какой-то жест уважения к ремеслу, к мысленному потоку, который не редактируется автозаменой. Он – со своей тетрадью. Я – со своим блокнотом. Мы стоим у микрофона и читаем. Шуршим бумажками, как из другого века. На нас даже косо смотрели: «Вы что, парни, в каком времени застряли?» Но мы знали, что делаем.

Кирилл на студию приезжал как домой. Записывал сольные треки. Тусил. Иногда появлялся внезапно, как ураган. Иногда предупреждал заранее, но в любом случае его присутствие ощущалось еще до того, как он входил. Он заходил – и начиналась жизнь. Мы могли часами писать музыку, говорить, молчать, просто сидеть в темноте под грув баса, и этого было достаточно. Кирилл не был тем, кто любит формальности. Он мог приехать один. Мог с кем-то. Мог вообще не приехать, а просто скинуть голосовуху: «Есть идея». И ты уже понимаешь – надо собираться, сейчас будет интересно.

Он всегда говорил про звук. Не про хит, не про деньги – про звук. «Слышишь, вот здесь вибрация не та», – говорил он, даже если трек был еще на стадии скетча. У него был слух не как у звукаря, а как у шамана. Он чувствовал не только частоты, но и энергию. И если ты попадал в его волну, трек начинал жить.

Я помню, как мы сидели в студии поздно ночью, и он включил одну из своих новых демок. Там был какой-то сумасшедший грув, бочка из Бразилии, сэмплы из Эфиопии и поверх – голос Кирилла. Прямой, резкий, откровенный. И вот он сидит, курит и говорит: «Ты понимаешь, брат, мне теперь не надо никому ничего доказывать. Я просто делаю что хочу». И это не пафос. Это был он, уже другой – пронзительный, взрослый.

Кирилл в студии был живым, настоящим. С ним всегда было интересно работать. Но уже тогда появилась такая особенность: он слишком громко дышал, и каждый дубль потом приходилось вычищать вручную. Мы часами сидели и аккуратно вырезали эти призвуки. Он вкладывался в каждую строчку так, что иногда не хватало воздуха. Думаю, это связано с тем, что Кирилл много курил. У него в руках всегда дымилась сигарета, и не только… Это не могло не отразиться на голосе и на здоровье в целом. И мы видим, к чему это в итоге привело. Я тоже курил долгое время, пробовал, когда дреды заплел. Мы курили вместе с Кириллом запрещенку по молодости, по глупости, думая, что мы бессмертные. Сейчас об этом очень жалею и вот уже четыре года, как даже не притрагиваюсь, бросил в Непале.

У КИРИЛЛА НЕ БЫЛО ЗАДАЧИ ПОНРАВИТЬСЯ. У НЕГО БЫЛА ЗАДАЧА БЫТЬ СОБОЙ. ЭТО ЕГО И СПАСАЛО, И РАЗРУШАЛО ОДНОВРЕМЕННО.

Иногда мы спорили. Иногда не соглашались друг с другом. Но именно это и было дружбой. Не деловые отношения, не лайки, а право на правду. Он был братом, с которым можно было не церемониться, но за ним хотелось идти.

Кирилл часто звал меня петь припевы.