Рубин для мастодонта - Светлана Аркадьевна Лаврова

размером с голову Мегги, ржавый гарпун, старинные испанские часы позолоченной бронзы (неисправные), веточка коралла, похожая фигурой на мисс Хикс, тарелка с позолоченные кораблем в фиолетовом море, изображенным под таким углом к волне, что, казалось, он не плывёт, а лёг на бочок в доке для кренгования*. Рядом с камином стояло кресло, на нём небрежно валялся, спадая на пол, большой вахтенный плащ – в него можно было завернуть штук пять Мегги.

Около окна на отдельном столике располагалось странное устройство. Металлической колокол висел над двенадцатью бутылочками с водой, в каждой бутылочке сидела живая пиявка.

– Это зачем? – удивилась Мегги.

– Это прибор для предсказания бурь*, – пояснил священник. – Такой же демонстрировали на Международной Промышленной выставке в Лондоне в 1851 году. И я сразу себе заказал копию. Жаль, что его изобрели в пятьдесят первом, тогда я уже ушёл с флота, а то бы непременно возил с собой. Сколько бед натерпелись мы, когда в Сарматском море не заметили вовремя приближения урагана! А будь у меня этот прибор, всё окончилось бы хорошо, и ребята остались бы живы – и Кендалл, и Робинсон, и Сван, и О,Брайен, и малютка Петуик, мир их праху. Море отдаст своих мёртвых* – сказано в заупокойной корабельной службе, но как это не утешает, Боже мой!

– Пиявки что ли начинают верещать, когда начинается буря? – заинтересовалась Мегги.

– Нет-нет, пиявки молчаливы, как юферсы*. Видите, мисс Мегги, на горлышке каждой бутылочки находится металлическая трубка с куском китового уса* и проволокой, прикрепленной к молоточкам. Как только пиявки почувствуют приближение бури, они не кричат: «Эй, уваливай на румб!», они начинают карабкаться вверх по бутылочке, надеясь спастись. И задевают китовый ус, который дёргает проволоку. А проволока приводит в движение молоточки. Молоточки ударяют в колокол. Чем чаще звонит колокол, тем больше вероятность, что будет буря.

– «Внимание! Вероятность бури составляет шесть пиявок!», – пробормотала Мегги. – Бедные пиявки! Сидеть всю жизнь в бутылке.

– Но они спасают человеческие жизни, – возразил священник. – И потом, бутылочки прозрачны и выставлены кругом, пиявки могут видеть друг друга и как-то общаться.

– Рожи корчить друг другу? – уточнила Мегги. – И что, часто звонит колокол?

– У нас в Ламаншире непростительно мало бурь и штормов, – грустно сказал священник. – Потому что суша кругом. Мне так хочется переехать на побережье. Там пиявки точно пригодятся. А здесь – увы. Здесь одни проповеди.

И печально посмотрел на письменный стол – огромный, занимающий почти половину кабинета, заваленный бумагами. Там были стопки писчей бумаги, почтовой, оберточной, белой, полубелой, промокательной, валялись марки – три английские и одна с непонятными буквами, обгрызенные гусиные перья, стальные перья, (необгрызенные по причине твёрдости), рассыпанные карандаши, зеленые закладки, стопка тетрадей исписанных и стопка чистых, линейка, нож для разрезания бумаги… словом, стол больше походил на прилавок торговца канцелярскими принадлежностями, чем на рабочее место священника. На углу лежала Библия, пухлая и вся в закладках. На другом углу стоял чернильный прибор: джентльмен в чем-то вроде Джековой ночной рубашки и с посохом и расколотая скала у его ног. В эту скалу, слишком квадратную, на взгляд Мегги, и следовало макать перья. А сбоку сидел толстый ангел и следил, чтобы процесс макания происходил правильно.

На краю столе лежал полуисписанный лист, видимо, с начатой проповедью. Мегги заглянула и прочитала:

«Однажды во дни Нерона, нечестивого порождения акулы мегалодона и мерзкого иктитерия, в Риме случился голод. Хлеба совсем не было. Бедные люди стояли на берегу и ждали прибытия кораблей с зерном из Египта. Когда корабли пошли в бейдевинд* и бросили якорь в бухте, бедные люди возопили от отчаяния: «Ах чтоб вам триста гарпунов в зад, окаянные каракатицы!» Потому что корабли были нагружены песком, который император-тиран повелел доставить для арены цирков. Чтоб ему корму акула откусила, чтоб он весь сгнил от киля до клотика*, какая отвратительная жестокость! Тогда один купец, чьё судно было пришвартовано у причала, сказал капитану: «Заруби себе на носу, в следующий раз ты вернешься из Александрии только с зерном, даже если это будет так же трудно, как верповать* корабль с полными трюмами в штиль сто миль! А иначе висеть тебе на нок-рее*, а всей команде болтаться под килем!» Увы! Я, как этот язычник-купец, в последнее время вижу громадные галеры, гружёные дрянным, как помёт амфициона, песком разных философий и гипотез, и говорю себе: «Никак нет! Я не стану перевозить на своём судно ничего, кроме Истины Божьей, кроме Хлеба жизни, в котором столь нуждаются люди».

– Ух, как интересно! – восхитилась Мегги. – Прямо роман из морской жизни! А дальше что было? Этот купец привёз хлеб и всех спас? Или король… то есть император Нерон его казнил за самоуправство? А капитан? Какие у него были приключения?

– Дальше я еще не сочинил, – смущенно почесал в затылке священник. – Тебе правда понравилось?

– Очень! – воскликнула Мегги. – И такой язык интересный, совсем не похоже на проповедь.

– В том-то и дело, что язык, – замялся священник. – Нельзя так вольно читать проповеди. Поэтому я пишу, как думаю, а моя дорогая Исабель потом вычёркивает все морские термины. Вот послушай, как она утром, когда я ходил причащать Твиста, отредактировала этот кусочек.

И мистер Суонелл взял другой листок бумаги, лежавший правее первого и исписанный другим, куда более изящным почерком:

«Однажды во дни Нерона в Риме случился голод. Хлеба совсем не было. Бедные люди стояли на берегу и ждали прибытия кораблей с зерном из Египта. Когда корабли причалили, бедные люди возопили от отчаяния. Потому что корабли были нагружены песком, который император-тиран повелел доставить для арены цирков. Какая отвратительная жестокость! Тогда один купец, чьё судно было пришвартовано у причала, сказал капитану: «В следующий раз ты вернешься из Александрии только с зерном» Увы! Я, как этот язычник-купец, в последнее время вижу громадные галеры, гружёные песком разных философий и гипотез, и говорю себе: «Никак нет! Я не стану перевозить на своём судне ничего, кроме Истины Божьей, кроме Хлеба жизни, в котором столь нуждаются люди»*.

– Первый вариант лучше, – сказала Мегги.

– Мне он тоже больше нравится, – вздохнул священник. – Но что толку сидеть на салинге, когда в шторм падает грот-мачта*?

– Ваше Преподобие, мне кажется, вы ошиблись, – сказала Мегги. – Между Римом и Александрией нет моря. там сухо, там продолжена дорога, живут люди.

– Видишь ли, дитя моё, император Нерон правил Римом около двух тысяч лет назад. В те времена существовало так называемое Средиземное море – не очень глубокое,