Шеф-повар придорожной таверны IV - Кирилл Игоревич Коваль

— Нет. — Впервые за много лет я позволил себе спорить. — Я от вас не уйду. Я давал клятву и двадцать лет ей был верен. Не хочу, чтобы в последний час что-то изменилось.

Эдрик улыбнулся.

— Ну что ж, давай покажем, как сражаются люди, верные своей родине.

Первый удар пришел утром. Это был авангард. Около тысячи воинов. Почти в половину больше, чем стояло на дороге.

Они были уверены в победе. И ошиблись. Дворяне Эдрика были не крестьянами с оружием. Это были ветераны. Люди, которые знали друг друга. Которые часто с ним путешествовали и которые десятки раз стояли плечом к плечу.

Авангард шел уверенно, не перестраиваясь. Думали, что сметут нас с дороги одним ударом.

Через час остатки бежали назад, оставив сотни убитых.

Но затем пришла настоящая армия. Не только наемники, но регулярные войска соседнего «дружественного» королевства, которые пришли помочь сотворить «справедливость» и помочь посадить на трон «правильного» правителя взамен «узурпатора».

Ширина дороги и отсыпки по краям — около сорока шагов. Пятьсот человек превратились в камень, который невозможно сдвинуть. У нас не было шансов победить. Но и проиграть быстро не могли. И это было наше главное оружие — время.

К вечеру у нас почти не осталось стрел. Не осталось ни одного человека без крови на одежде. Чужой или своей — никто уже не разбирал. Половина людей или погибли, или ранены настолько, что не могли держать оружие. Но мы продержались день.

Ночью враг дал нам передышку. Я перевязал раны и поспал пару часов.

На рассвете начался последний бой. Враг за ночь доставил бревна, связал плоты и нас обошли. Вырезали раненых в тылу и ударили с двух сторон.

Ивер замолчал.

В комнате никто не двигался. Даже Маша.

— Мы задержали их больше суток, — тихо сказал он. — Этого хватило. Наследник успел уйти. Войска правителя успели соединиться и подойти к городу.

Иначе… — он посмотрел на свою руку. — Иначе история нашей страны закончилась бы в тот день.

Я не помню, как меня ранили. Помню только, что стало очень тихо.

Я открыл глаза ночью. Шел дождь. Он смывал кровь с дороги и стекал в болото. Но в темноте казалось, что текут ручьи крови.

Вокруг лежали наши. Люди, с которыми я прожил почти двадцать лет. Многие так и умерли, не выпустив мечей из рук.

Я попробовал подняться. Левая рука почти не слушалась. Ко мне так и не смогли подойти в честном бою. Расстреляли из арбалетов. Болты были в боку, в руке, плече и бедре.

Голова кружилась. Тогда я еще не понимал, что уже несколько часов лежал без сознания.

Конь нашел меня сам. Он стоял рядом и тихо толкал мордой мне плечо. Наверное, уже давно. Я поднялся только потому, что он не уходил, и я заставил себя встать, так как на болоте ему еду не найти и он умрет с голоду.

Господина я нашел метрах в пятидесяти.

Он лежал лицом вниз, заваленный телами, и только поэтому враги его не нашли. Меч всё еще был в руке. На лице застыло спокойствие человека, который успел сделать всё, что считал правильным. Казалось, сейчас откроет глаза и спросит, почему я так долго.

Я сел рядом. Он был мне как отец. Я не знаю, сколько я так просидел. В тот день время перестало существовать.

Потом снял с него плащ. Осторожно завернул тело. Подтащил к коню. Только с третьего раза получилось уложить его в седло.

Дорогу домой помню плохо. Иногда терял сознание прямо в седле. Иногда просыпался уже лежа на земле рядом с конем.

До дома оставалось всего несколько верст, когда я увидел дым. Очень густой дым.

Когда я подъехал ближе… Поместья больше не существовало.

Не было главного дома. Не было конюшен, кузницы, казармы, мастерских. Даже сад, который госпожа выращивала больше двадцати лет, превратился в черные обугленные колья.

Дым еще поднимался из-под развалин. Значит, сожгли совсем недавно, отступая. В бессильной ярости отомстить. Подло и безжалостно.

Первыми меня увидели крестьяне. Те, кто успел спрятаться в лесу. Они молча подошли. Никто ничего не спрашивал. Они увидели господина. И всё поняли.

Я спросил, уже зная ответ:

— Где мои?

Староста не ответил. Просто показал рукой в сторону старого яблоневого сада.

Мы хоронили их там же. Плакать уже не мог. Во мне что-то умерло, и я даже не помню, как преодолел четверть страны и очнулся у Норда, уже без руки. Сказали, когда меня сняли с коня, воспаление было такое, что лекарь сперва и делать ничего не хотел, думал, уже поздно.

Ивер замолчал. В комнате стало тихо. Никто не решался заговорить первым.

Я посмотрел на дядю и вдруг понял одну странную вещь. Я всегда помнил его спокойным. Невозмутимым. Человеком, которого, казалось, невозможно вывести из себя. И только сейчас понял, какой ценой ему досталось это спокойствие.

Первой нарушила молчание Маша. Она тихо подошла к Иверу и, ничего не говоря, просто обняла его. Он сначала даже не пошевелился.

Потом осторожно положил ладонь ей на голову. Погладил и прижал к себе.

— Прости, — едва слышно сказала она.

Ивер непонимающе посмотрел на нее.

— За что?

— За то, что заставила вспоминать.

Он слабо улыбнулся.

— Нет. — Он покачал головой. — Давно уже было пора рассказать.

Аста медленно поднялась.

В ее глазах впервые за всё время не было ни насмешки, ни привычной колкости.

— Не всё, — тихо сказала она. — Ты не рассказал, почему наследник не только простил тебя… но еще и не позволил отменить пожалованный титул.

Ивер тяжело вздохнул.

— Потому что на этом история не закончилась…

Аста медленно прошлась по комнате.

— Когда наследник добрался до крепости, гарнизон подняли по тревоге еще до рассвета. Одновременно гонцы ушли во все стороны. К столице. В ближайшие города. В Храмы.

Она остановилась у окна.

— Если бы Эдрик не задержал мятежников на эти сутки, сделать этого уже никто бы не успел.

Ивер молча кивнул.

— У повстанцев было слишком большое преимущество, — продолжила льера. — Они рассчитывали смять приграничные гарнизоны по одному, пока правитель еще не понимает масштаба происходящего и оплакивает сына. Но вместо этого наткнулись на уже готовую оборону.

Она усмехнулась.

— Наши заграничные соседи рассчитывали войти в страну как союзники нового правителя. Вместо этого встретили объединенную армию