Мудрый Энгельберт - Яромир Йон

Петербург, ко двору вседержавного царя. Томность, мечтательность русских дворян подвигала маэстро на импровизации. В них, надо полагать, отразились тоска по родине, по графине Маргит. Скрипка пела с такой страстью, что у царя и царицы, у придворных дам и офицеров, да и у слуг тоже, сладкая грусть сжимала сердце. В Зимнем дворце не было человека, у которого при звуках скрипки Фаркаша не увлажнились бы глаза. Великий князь Николай, держа в руке чашу огненного кавказского вина, погружался мыслью в бездонные глубины своей черной души. Нередко случалось, что, раскачиваясь из стороны в сторону всем богатырским телом, он поднимался на сцену, хватал тщедушного Фаркаша в свои медвежьи объятия и, под рукоплескания придворных, нес его через весь зал и сажал на царский трон.

На рубеже веков, когда девятнадцатилетняя Этель вышла замуж за графа Иоахима Хильгерсдорф-Бонпланда, маэстро, оставшись старым холостяком, уже редко выступал перед публикой. Он играл для своих ближайших друзей, к которым в первую очередь принадлежали Фёльдеши из Вамошперча.

Словом, лишь глубокая художественная впечатлительность деда и тонкая музыкальная интуиция матери могли вылепить у Этель скрипичный охват талии, плавную линию стройной шейки, в меру округлые, почти мальчишеские бедра и геометрически прямые, точно натянутые струны, ножки с необыкновенно изящными колками-суставчиками у щиколоток.

Репортер упивался видом божественно прекрасной полуженщины, полуребенка там, в парке, когда граф высоко поднял ее на руках, как ангелочка.

Медленно, осторожно, словно драгоценный сосуд, словно чудо искусства, словно фанатически почитаемое изваяние божества, сделанное из китайского фарфора, поставил он Этель на пьедестал садового стола.

Затем он, подобно скульптору, отступил на шаг, сравнивая ее изумительную фигуру со статуей Афродиты, которая стояла неподалеку, сияя наготой на темно-зеленом фоне подстриженных кустов.

Но тут случилось нечто, повергшее в ужас трех неотрывно смотревших на Этель мужчин: графа Иоахима, лакея, стоявшего в сторонке с перекинутым через руку пледом, и репортера, укрывшегося в зарослях высокого тростника у водоема.

Когда Этель, пленительно улыбаясь, выпрямив стан и приподняв край юбки почти до половины икры в подражание позе Афродиты, стояла на столе, в просвет между ее скрещенных ножек пролетела птичка, синица.

Этель испуганно вскрикнула.

Увидев, однако, что это маленькая пташка, она звонко расхохоталась и, как любая жизнерадостная девочка, запрыгала на столе, закружилась, дробно пристукивая каблучками атласных туфелек.

Потом она соскочила со стола и обняла супруга. И тут репортер и лакей снова надолго оцепенели.

Ее детские пальчики нежно разглаживали длинные усы графа. Розовый носик задорно упирался в его библейское чело. Ее твердые, поднятые лифом наподобие ласточкиных гнезд, груди касались толстого сукна его сюртука.

Свежий ветерок, веявший в то чудесное утро, распушил ее роскошные светлые волосы. Пурпурные девичьи уста вновь и вновь отнюдь не робко приближались к лицу графа.

Ведя свою игру перед поцелуем, она словно бы раздумывала: поцеловать? Потом покачала головкой — нет, нет! И подставила графу Иоахиму свой изящный, вылепленный небесным скульптором подбородок.

Все дети, прежде чем родиться, живут на небесах.

Там они резвятся на лужайках, рвут цветы, порхают вместе с колибри и плавают, усевшись на листья кувшинок. Когда у бога возникнет надобность послать кого-нибудь из них на землю, он прохаживается между ними, разглядывает, потом выбирает — мальчика либо девочку. А в зависимости от того, склонился ли в ту минуту ребенок над божьей коровкой или над бабочкой-махаоном, лежит ли на мху или раскачивается на ветке черешни, бог одного шлепнет по попке, другого — по животику, а девчушку, что удивленно засмотрелась на него, пожилого господина, ущипнет за подбородочек.

Дети, которых он коснулся, слетают на землю к своим мамочкам.

Этель была послана в замок Вамошперч — с ямочкой на подбородке, которая в глазах графа была самым дивным украшением ее личика.

После того как ямочка была поцелована, Этель, отстранив шелковистый локон, подставила графу свое левое, необыкновенно изящное ушко. Затем, поочередно, лилейные веки и только тогда наконец — свои жаркие уста, меж которых сверкали жемчужные зубки.

Граф Иоахим больше не мог сдержаться; он порывисто обнял свою юную супругу и запечатлел долгий, страстный поцелуй на треугольной впадинке у ее полуобнаженной груди.

Тут репортер и лакей оба, словно по команде, в волнении вытерли со лба пот непроизвольно скомканным в руке платочком.

Граф теперь пылко целовал алебастровую шейку Этель, такую прозрачную, что, казалось, начни Этель пить красное вино, будет видно, как рубиновая жидкость струится внутри белоснежного горлышка.

Затем она отошла от севшего на складной стул графа и принялась бегать между куртинами цветов, напоминая пантеру своими скользящими, пружинистыми движениями.

Репортер уже ни на йоту не сомневался, что Этель самой красотой вознесена над громоздким караваем времени, и столетия для нее — не более чем черствые ломти хлеба.

Игрою случая в ней удивительным образом воплотился идеал женской красоты, о каком грезили, вздыхая, средневековые христианские рыцари.

Это она, Этель, в своей прежней ипостаси, возглавляла на правах самой красивой девушки свиту из тридцати шести придворных дам, предупреждавших каждое движение супруги маркграфа Рюдегера. Это ее посылали обыкновенно к цепному мосту перед замком, дабы она нежным поцелуем встретила бьющих молотком в ворота благородных рыцарей. Этель или подобная ей девушка в самом изысканном своем наряде входила в комнату высоких гостей, где они, сняв обувь, отдыхали в креслах-качалках.

Согласно принятому ритуалу встречи, объятия и поцелуи повторялись, причем были целованы не только уста, но — как мы уже видели на примере старого графа — и обе щечки, и глазки, и подбородок с ямочками — даже и розовый носик бывал осыпан градом нежных поцелуев.

Такова была обязанность девушек согласно обычаю двора французских вельмож, распространившемуся в Венгрии, Чехии, Германии.

В свое время репортер, устроившись пианистом, объездил с джазом все замки на Луаре, а под предлогом изучения памятников старины осмотрел все дворцы и крепости на Майне от Бауэройта до самого Дармштадта. Он знал все тирольские замки, даже Анебрас, и все легенды о них. Заодно выучил тайный международный язык, каким пользуются слуги в этих замках. Они подают друг другу знаки путем незаметного сдвига глазного яблока, ни в коем случае не моргая, не опуская ресниц, деревянно выпрямившись и не меняя застывшей позы.

С помощью таких знаков репортер договорился с лакеем о том, чтобы встретиться вечером.

— Сколько? — спросил лакей одними глазами.

Узнав, что мзда вполне подходящая, он сообщил:

— Приду, как кончу прислуживать, в девять вечера на тропу у старой липы, что неподалеку от «Швейцарни».

Весь день до самого вечера, бродя по либодржицкому заповедному лесу, репортер пытался сложить оду в честь прекрасной Этель — оду, поскольку этот жанр предоставляет