Мудрый Энгельберт - Яромир Йон

Кудрна свою жену! Пусть обзывали бы самыми плохими словами, ударили бы палкой с железным наконечником, как молочник Новак своего пса. Выгнали бы, выбросили из дому. Все бы я стерпел, даже если б не был виноват, лишь бы вы… ты, папа, ты, мама — не допустили…»

С той стороны, где был огород, взлетел рой бабочек-капустниц.

Там, склонившись над грядкой, трудился огородник.

Ченек посмотрел на его заплатанный зад. Его охватило отчаяние. Почему все время это ему лезет в голову?

Почему застряло там десятком заноз? Почему в нем нет больше уважения к отцу и доверия к матери? Почему он больше никого из взрослых не чтит? Как могут взрослые смотреть друг другу в глаза, если все они это делают?

Он был гадок сам себе. К горлу подступала тошнота.

Так вот что делали отец с матерью, чтобы мог родиться он, Ченек?

Теперь он знает все!

Оно, знание, наложило на него свою печать, проступало в выражении лица, во взгляде, жестах.

Он не заметил, что поденщик оперся на мотыгу и смотрит на него.

…Отец, стало быть, знает. И мать. А он знает о них.

Можно ли будет жить с ними дальше, так, словно ничего не случилось?

Он остановился перед ульем. На летке было много пчел. Они копошились, налезали друг на друга.

«Ведь как вы потом, папа и мама, вели себя… Обращались со мной ласково, с улыбкой, которую я раньше редко видел на ваших лицах. Ну понятно! Вас мучила совесть. С чего бы это, мамочка, ты вдруг испекла мои любимые сдобные рогалики? И предложила малинового сока? С чего бы ты, папа, принес мне из Бржешнице подарок, гармонику, которую я давно хотел, — чудесную, что верно, то верно, — с инкрустацией из голубовато-светящегося перламутра? Я получил ее сейчас, в августе, хотя клянчил в прошлом году на Рождество. Я, правда, взял ее в руки, растянул меха, попробовал на слух, просто чтобы немного сыграть, показать, будто между нами все уладилось. Но звук получился фальшивый, и никакой радости я не испытал. Если уж играть, так веселое что-нибудь, плясовую, притоптывая в такт ногой. Теперь гармоника лежит, и никто на ней не играет. Лучше бы отдать ее слепцу, такому, как инвалид Загоранский. У него пустые глазницы. Медали на груди. Он смотрит — вот эдак — в пустоту».

Ченек закатил глаза, изображая слепого. Сад закачался, улей пропал, деревья едва не встали на свои кроны, облака на небе завертелись, как на карусели. Но он все равно не мог избавиться от увиденного… Все равно не мог.

Он стал еще тише, еще молчаливее.

До того рокового мгновения мир его детства — горделивый, самодовольный павлин — беззаботно посверкивал своим радужным опереньем. Этот мир открывал себя ему, незаметным образом его обогащая. И если до той минуты все предметы были к нему добры и приветливы, то разве могли быть неприветливы и живые существа?

Грубая ругань на хозяйственном дворе гремит словно бы для того, чтобы наступила выстраданная тишина — полный, безмятежный покой, завладевающий зверем и человеком, полем и лесом, горами и звездами.

И ребенок плавно скользит по гладкой дорожке времени.

Он ничего не знает о себе. Не задумывается, сколько ему исполнилось: семь, восемь, десять или одиннадцать; в рубахе он или раздет, обут или бегает босиком.

Зато он хорошо знает, как перейти вброд Залажанский ручей, бегать наперегонки и бороться с мальчишками, с братом, играть с собакой, знает вкус противной похлебки, венского шницеля и булочки с маком! У него остались неприятные впечатления от чечевицы и картофельных клецок. Ему известны мягкая постель и крепкий сон. Он помнит, как нарывает горло: что-то закралось внутрь, но оно чужое, инородное, живет само по себе, где-то среди мучных или дождевых червей, а может, среди мохнатых гусениц. А потому его надо убить, громко булькая, полоща горло. А разве может мальчишка не знать, что такое проклятое зимнее пальто и дурацкие варежки? Сбитые ноги, подшибленное колено, пенал, и на нем картинка — конь с золотыми подковами, и еще сто разных предметов. Они притягивают к себе множество других вещей, число их растет — и нет им конца и края.

Да разве ты, Ченек, до того не знал, кто — отец, а кто — мать?

Ах, коза тебя задери! Ведь всегда знал!

Отец — человек в узких штанах, называемых «дудочками», а мать — человек в юбке, которая закрывает ноги. Таковы их образы, сложившиеся к четвертому году жизни. До той поры мать была человеком без ног.

Они оба были замечательные.

Отец говорил о матери, какая она красивая, самоотверженная, какой была прилежной ученицей, с одного слова слушалась бабушку и дедушку, которому сам император дал аудиенцию.

Мать внушала вам, тебе и Богумилу, в тихие, зимние вечера, когда детский слух особенно чуток, — уважение к отцу, который тоже прилежно учился в школе, тоже с одного слова слушался своих родителей, был воспитанным, честным мальчиком, и — боже! — как безмерно дорожит он своим добрым именем, хотя никогда не кичится своими прекрасными качествами!

«Понимаете, дети? Ваш папочка почерпнул из книг много высоких, благородных мыслей и все обращает теперь на вашу пользу!»

«Ченек, Богумил! После обеда и ужина целуйте папочке руку, ему как отцу — первому, он это заслужил, он ваш кормилец, и только потом поцелуйте руку мне, горячо вас любящей мамочке!»

Ченек не задавался вопросом, что заставляло его теперь скитаться.

Сначала он блуждал по окрестным свекловичным полям, где не было ни лужаек, ни деревьев.

Потом стал заглядывать в городишко Тврдице, ходил по его грязным, пыльным, занавоженным улицам, по которым двигались возы с соломой, воловьи упряжки с цистернами — все как у них в Альбрехтицах.

Ничего возвышенного для больной детской души.

Те же оборванные слуги в заляпанных грязью сапогах, такие же, как брат Богумил, шумные подростки, старики в облезлых шапках, бабки с корзинами писклявых цыплят и прочие затоптанные человеческие плевелы: одноглазый скотник и веснушчатая служанка, подмастерье, коридорный из гостиницы, барышники, цыгане. Своими грязными руками они лапали дома, магазины, вывески.

В Тврдицах было закопчено все, на чем бы ни остановился твой взгляд.

Километрах в трех к востоку от Альбрехтиц раскинулся довольно большой лес.

От него, за Моковратами, начиналась холмистая земля и лесничество графов Хильгерсдорф-Бонпландов — приветные долины с озерами, известняковые скалы с таинственными подземными ходами.

На лесной дороге Ченек встретил кавалькаду красивых всадников на верховых лошадях. Мальчики одного возраста с Ченеком сидели в седлах по-взрослому — сгорбясь, пригнувшись к лошадиной холке. На них были шапочки с козырьком, замшевые штаны и сапожки с