Мудрый Энгельберт - Яромир Йон

Отцу с матерью полагалось бы предусмотрительно протирать мутнеющее со временем зеркало детской невинности, заботиться, чтобы их родительская клетка оставалась для птенцов надежным приютом, где бы всегда горел сторожевой фонарь, охраняющий неокрепшие души мальчиков и девочек.

Братья Ченек и Богумил, казалось, произошли от разных родителей.

Их бабушка, пани Стракошова, утверждала, что слабенький Ченек — весь в отцовскую породу, в Энгельбертов, а крепыш Богумил удался в мать, в Стракошей.

Поистине, ни малейшего сходства!

Старший, Богумил, являл собой точную копию, факсимильное издание грубоватого, средневекового типа Стракошей. Это был нескладный, ширококостный увалень с длинными, как у обезьяны, руками и медвежьей походкой. Посреди круглого пространства лица с хищно выступающим подбородком сидел сплюснутый, словно ладонью пришлепнутый нос. Из-под низкого, как у всех Стракошей, лба смотрели хитренькие, часто воспаленные глаза. Вот разве что таких жестких, дыбом торчавших волос не могли упомнить в этой родне.

Учился он плохо, зато с большим усердием резал парту своим садовницким кривым ножом, так что маме Йозефине пришлось давать в школе объяснения и в конце концов выпороть сыночка. А в нем жила непреодолимая потребность все время что-нибудь делать своими руками: ковырять, бить молотком. Просто так, без всякого смысла. Первые волнистые линии на свежеоштукатуренной стене коровника были процарапаны Богумиловым гвоздем. Неуклюжие ромбы на воротах усадьбы нарисованы его мелом. Он водил дружбу с дворней, и та доверяла ему брать в руки вожжи и править упряжкой волов. Конюхи подсаживали мальчишку на коня и позволяли купать его в Залажанском ручье. Он умел подоить корову не хуже старой доярки, нарезать корм, наварить картошки для свиней, помогал разжигать топку локомобиля — и не потому, что нравилось подкидывать уголь, а чтобы в полдень дать гудок. Но опять же — не ради того, чтобы слушать звук гудка или поглазеть, как, например, его брат Ченек, на вырвавшееся из трубы густое облако пара, а потому, что этот властный зов слышали пятнадцать человек на току, а если подольше погудеть, так услышат и в усадьбе, и во всей округе.

Дашь гудок — люди бросают работу! Дашь другой — люди идут трудиться!

По просьбе матери, он охотно сворачивал шеи голубям, курам, уткам и гусям. У мясника, пана Коуцкого, приходившего осенью резать скот, не было более благодарного зрителя и более исполнительного помощника, чем Богумил, — надо ли заколоть и выпустить кровь из хряка, набить кишки или приготовить буженину, вплоть до засолки мяса и копчения колбас.

— Э-э, дайте-ка сюда… Э-э, я сам… Да отойди же, отойди, уродина!

Он презирал своего младшего брата Ченека, который был всегда одет по-городскому.

Богумил с весны до самой осени ходил босиком. И маменька тоже в жаркие дни ходила босиком.

Папенька и десятилетний Ченек — никогда.

Так разделилась семья. Одна половина во главе с раздобревшей, но все еще красивой Пепичкой[18], всем заправляла; другая половина — отец и Ченек — подчинялась, отодвинутая на обочину семейной жизни, чуть ли не за ее пределы. Материнская сторона была сильна тем, что мать с сыном с утра до вечера были вместе, в то время как отец мало общался с Ченеком — лишь изредка бросит словечко, спросит о чем-нибудь или накажет.

Отец о сыновьях заботы не проявлял.

К пятилетнему возрасту у Ченека скопилось много вопросов к отцу. Например, почему одни дети носят платья, а другие — штаны?

Но видя молчаливого, ушедшего в себя, отрешенного отца, он робел, не осмеливался спросить.

Мать корила отца, что он даже не слышит, когда к нему обращаются:

— Боже мой, Држишек! Да есть ли в твоем теле душа?

Если и за завтраком жена продолжала корить его, он молча выходил из-за стола, надевал шляпу, брал трость и удалялся из дома, не возвращаясь даже к ужину.

Мать говорила:

— Ты, Бедржих, изображаешь из себя лорда; хозяйство целиком повесил на меня!

Люди тогда еще не догадывались, что кипучая энергия одного из супругов не делает другого, более слабого, сильным, а напротив, доставляет ему новые страдания.

Ченек знал книгу «Маленький лорд Фаунтлерой». Из слов матери он понял, что отец — важный господин, который красиво одевается.

И верно, лицо Бедржиха всегда украшали заботливо подстриженные усы, а шарф был заколот булавкой в виде золотой дубовой веточки с желудями. У него была очень прямая осанка, а идя по разъезженному, грязному двору, он всегда осторожно перешагивал лужи. Это было красиво!

Ведь грязь отвратительна, как отвратительно все то, что выходит из человеческого тела, в том числе брань и постыдные слова. Папенька наведывался в хлев только во время отела, когда не зайти было никак невозможно. Маменька же там бывала постоянно.

Когда конь или вол мочились при нем, папенька отводил взгляд в сторону, словно кого-то искал.

Он был выше всякого дерьма.

Как могла маменька ходить в такой замызганной юбке? Как могла руками разминать варево для свиней? Как мог Богумил перелопачивать конский навоз, да еще кидать комья в Ченека?

Ченек лучше отойдет на безопасное расстояние. Убежит со двора в поле. Постоит возле ямы с пахучей резанкой. Отряхнет с пальтишка желтую навозную труху, удивляясь про себя: «Почему этот грубый мальчишка всегда берет верх? Вот если бы меня унес ветер! Тогда не надо было бы убегать от Богумила. Немного подпрыгнуть — и улететь…»

Откуда сегодня дует ветер?

Ченек послюнил пальчик и поднял его вверх. Подождал, пока подушечка пальца высохнет.

Он определил, что ветер дует с юго-запада.

В конце лета косили пшеницу в излучине Залажанского ручья, на лугу, который назывался «У заворота». Один из косарей, размахнувшись, вжикнул по заячьей норе, подрезал зайчиху и двух зайчат.

Их положили на меже, чтобы забрать в конце рабочего дня.

Двух других, уцелевших, сжавшихся от страха зайчат, женщины отнесли в усадьбу, придя за обедом для косарей.

Ченек, взяв дрожавших мелкой дрожью зайчат за уши, помчался в дом.

— Папа! Мама! Где вы?

Не найдя никого ни на втором этаже, ни в столовой, ни в спальне, он толкнул головой дверь последней, гостевой комнаты.

Мать и отец, нагие, лежали на кушетке, сплетясь в объятьях.

— Уйди отсюда! — крикнула мать.

Мальчуган в испуге выронил зайчат, которые забрались под комод. Почему-то ему бросился в глаза железный «разувайка»[19] под кушеткой в форме огромного жука-рогача и испугали взвившиеся от сквозняка занавески, которые, будто белые русалочьи руки, выталкивали его:

— Убирайся вон!

Ченек попятился, забыв закрыть за собой дверь.

Он медленно спускался по деревянной лестнице, нетвердо переступая тонкими