Мудрый Энгельберт - Яромир Йон

Широко открытые, остановившиеся глаза его тупо смотрели на тускло отсвечивающие латунные пряжки испачканных в грязи ботиков. Левый ботик, правый ботик. Левый, правый…

Сойдя на первый этаж, он, пошатываясь, вошел в холодный, что слева от лестницы, чулан с сырым земляным полом.

Здесь стояли каток для белья, приставные лесенки, ведра, корыта и налитые водой кадки, где держали кринки с молоком.

Он сел на землю, в уголок, за старый шкафчик.

— Ченек! Ченек! — послышался через минуту голос матери.

Мальчик выбежал во двор; что-то, однако, заставило его вернуться в чулан. Он машинально схватил отцовский дорожный чемоданчик, стрелою влетел в хлев, забрался по приставной лесенке на сеновал и зарылся в сено.

Он слышал, как мать своим пронзительным голосом кричит служанке:

— Марьяна! Ищи Ченека! А вы — ищите в поле, чего глаза вылупили?

Для Ченека не составляло труда вылезти через чердачное окно на крышу, а оттуда спрыгнуть на земляной вал, за которым простиралось поле — благо скотные дворы в том краю строили низкими, заглубляя их в землю.

Он несся по полю, перекидывая чемоданчик из одной руки в другую, думая только об одном, чтобы ему хватило дыхания, чтобы у него вдруг выросли крылья и он смог бы так же стремительно, как мелькают сейчас мимо него сливовые деревья, так же легко, как перескакивает он сейчас через межи и канавы, безостановочно лететь, все время вперед, далеко-далеко, на самый край света, где никто… ничего… не знает…

Быстрый бег снял тяжесть с его души, а тело стало как бы невесомым.

Он казался сам себе сверхъестественным существом, божком, мгновенно переносящимся, куда захочет. Ощущение полета наполнило его радостью и восторгом, верой в свою словно бы безграничную силу.

Вот задумает и улетит куда-нибудь. Да, улетит!

В ту минуту у него не было никаких иных желаний.

— Сумасбродный мальчишка! — пеняла ему мать, когда, уже к ночи, его нашли в стогу люцерны. — Глупенький, почему ты убежал?

Керосиновая лампа освещала обеденный стол, покрытый белой скатертью.

Он отворачивался от матери, потому что именно ее общество было ему неприятно. Уж лучше глядеть на отца.

Но еще лучше — не видеть бы никого из них.

Ченек сидит за столом, на уголочке, склонившись над полной тарелкой еды, к которой он так и не притронулся, ощущая рядом крупное, расслабившееся в халате тело матери, которая пухлой рукой придерживает у горла воротник. Он смотрит на абажур в форме рыцарского замка, с башнями, бойницами и маленькой замковой церковью.

Они с Богумилом склеили этот абажур в прошлом году.

В замке светились красные и зеленые окна.

Он думал: «Делают ли там, за этими окнами, рыцари и их дамы то же, что папа и мама?»

Смотрел на тарелку — был голоден. В отцовском дорожном чемоданчике он нашел только яблоки-паданцы.

Но никак не мог решиться взять в руки вилку и нож.

— Ешь, мальчик, и скажи своей мамочке, чего ты испугался и что, собственно, с тобой происходит?

Он не ответил. Опять посмотрел на зеленое окошечко под зубчатой замковой башней…

Там, казалось, мелькают какие-то тени. Словно кто-то ходит. Кто бы мог жить в этой темнице? Никто другой, кроме как палач в надвинутом на лоб капюшоне и в маске с двумя прорезями для глаз, с топором, поставленным на кончик острия. Палач ждет. Кого же?

— Ну ответь, Ченек! Ты очень испугал нас с папой, — просила мать, беря сына за руку и привлекая к себе.

— Пусти, мама! — заплакал Ченек и, сопротивляясь, обеими руками уперся в противную мягкую грудь.

Пани Йозефина до трех часов ночи просидела у его кроватки. Потом ее сменил муж.

— Ну как? — спросил голос отца.

— Кажется, спит.

Они на цыпочках вышли в столовую, оставив дверь открытой. Разговаривали шепотом. Но время от времени по очереди прокрадывались в комнатку сына.

Трудно было понять, спит он или только притворяется спящим.

Им казалось, что в дом забрался злобный, заклятый враг в грязных отрепьях.

Как если бы этот враг острым мечом рассек узы, связывавшие ребенка и родителей. Как если бы маленький Ченек вырвался из их объятий и спрятался за стеной отчуждения.

Это был уже не их ребенок.

Это было ничейное дитя.

Они его зачали, родили, вынянчили — и они же грубо отшвырнули его от себя.

Пани Пепичка вышла на темный двор и разрыдалась. Муж вышел за ней следом.

Они стояли в темноте, в четыре часа ночи, словно два грешника, словно Адам и Ева, изгнанные из рая, словно два злодея, совершивших тяжкое преступление.

— Ах, Држишек, это ужасно, ужасно! — рыдала пани Пепичка, не сомневаясь, что загубила невинную душу своего ребенка.

Пан Бедржих Энгельберт дрожащей рукой нащупал дверную ручку и увел свою супругу в дом. Они сидели на кушетке, гадая, как разрушить тюремную стену, по одну сторону которой оказались они, а по другую — их мальчик.

Они жаждали снова увидеться со своим ребенком. Чтобы все опять было как прежде!

Светало. Бедржих и Йозефина согласно решили положиться на милость божью и всеисцеляющее время.

Есть существенное различие между объяснением, услышанным в риге от бесстыдно оголяющихся дворовых мальчишек или догадкой, возникающей при виде того, как это делает петух с курицей, пес с сучками, бык с коровами — и той истиной, что воочию открылась на примере собственных родителей.

«Вот он — я!» — всей своей позой, ноги враскорячку — заявляет миру мальчишка. У него в голове не умещается, да он просто и мысли такой не допустит, будто родился на свет в виде крохотного кукленка. Его принес в клюве аист, точно пупсика? Скажут тоже! Просто обидно и думать. И уж само собой не поверит, будто акушерка разрезала маменькин живот.

Я есть — и все тут.

Услышав, как чужой паренек уверяет, что все дети сосут материнскую грудь, наш мальчишка, сжав кулаки, негодующе заспорит: «А я никогда не сосал!», готовый растерзать оскорбителя.

Ну, а если отец… мать?..

Ужасное, постыдное зрелище. Лучше умереть и быть закопанным в глинистую землю на маленьком альбрехтицком погосте под звуки льготецкого оркестрика.

Ченек не в состоянии был долго оставаться один на один со своей тайной.

Он доверил ее Богумилу.

Брата душил смех.

— И дуралей же ты… Уж так повелось на свете, балда!

Ну конечно, ведь Богумил представлял это довольно туманно.

А он, Ченек, сам видел!

«Пусть бы лучше высекли меня», — вихрем носились смятенные мысли в коротко остриженной круглой голове Ченека, бредущего по густо разросшемуся саду.

Он остановился у куста пионов.

«Пусть бы меня до крови избили железными граблями, как батрак