Мудрый Энгельберт - Яромир Йон

Слова худого ни о ком не обронила.

И лишь заслышав звуки итальянской шарманки, убегала в ригу и горько плакала. Впрочем, случалось это всего два раза в году, когда итальянцы, любившие носить серьгу в ухе, шли пешком из Вены в Пльзень.

Конец ее мучениям положила холера, которая тогда беспощадной метлой прошлась по шумавским избам.

Так что горстке людей, провожавших Марию в последний путь, очень странным показался вопрос ее старшего сына Иосифа, который, прочитав по обычаю молитву над раскрытой могилой, спросил, не держит ли кто из них зла на усопшую во Христе, а ежели так — пусть простит ей и помолится за упокой ее души.

В ответ невнятно раздалось:

— Да простит ее господь…

Веселый, краснолицый Микулаш, ставший к тому времени членом магистрата, был в сильном подпитии и еле держался на ногах. Уж он-то хорошо знал ответ! Не Марию хотели бы они видеть в гробу, а именно его, Микулаша.

И от холеры уберегся, уверял он всех, потому, что пил вино и нюхал табак.

Зная обо всем этом, репортер спросил Адама, кого он из своих братьев любил больше других.

— Того, с индюшачьим носом, — ответствовал дед, имея в виду второго по старшинству, Яна, отморозившего себе нос, когда они вместе катались на ледяной дорожке.

На следующий вопрос — что за стычка произошла у него с паном Кралем, тоже мясником, их конкурентом, дядюшка сказал:

— Все мы таковские были — чуть что, с топором друг на друга. Ну а уж ввязаться с нами в драку да еще в отцовом, Микулашовом трактире — не приведи господи! Теперешние-то разве мясники? Ополоски кофе пьют, помои эти! У них силенки не хватает даже стакан коржалки поднять!

Бедржих, сын Микулаша и Марии, отец нашего лесничего Ченека Энгельберта, родился в 1850 году. В детстве он был смирным, играл со своими старшими сестрами. Он пошел в мать — тихий, молчаливый и очень набожный, ибо в пример брал капеллана Яна Евангелиста Выдржицкого, которому ревностно помогал во время богослужений.

В свободные от школы и церковных обязанностей часы он всегда бродил где-нибудь, поскольку в родном доме ничто его не радовало. Больше всего на свете ему хотелось, чтобы преподобный Ян взял его к себе. В доме капеллана было как в раю! Все сверкает чистотой, каждая вещь на своем месте, много икон, кропильниц, была также фисгармония и множество книг, а в них увлекательные библейские истории.

Капеллан, приглядевшись к учтивому, богобоязненному и толковому мальчику, стал уговаривать Микулаша, чтобы тот, при своем немалом достатке, послал хотя бы одного этого сына учиться. И сие исполнилось!

Но даже в гимназии не покидали Бедржиха благочестивые мысли. Он бродил по чудесным лесам в окрестностях Писека, размышляя о разных случаях из житий святых и праведниц.

Пани Младкова, по-матерински заботившаяся о гимназистах, нередко видела, как он, опустившись на колени у своего сундучка, словно в экстазе, бормочет молитвы.

Многие соглашались с ней, что этот паренек живет не на земле, а витает где-то в облаках.

Так длилось до того рокового дня, когда на пятнадцатом году его жизни одна распутная служанка кое в чем просветила его на чердаке. С той поры он отвратил лицо свое от господа, предался мирским утехам и совсем забросил ученье.

Ничто не помогло: ни отцова палка, ни увещевания капеллана. Он продолжал вести нечестивую жизнь.

За безбожные речи и оскорбление Его Императорского Величества Бедржих был исключен из гимназии. Отец определил его в экономическую школу в Таборе.

Частичным оправданием ему может служить лишь тогдашнее беспокойное время. Депутаты от Чехии покинули сейм, противодействуя известному сговору крупных помещиков и дворянства. Выборы новых депутатов без конца откладывались; чешские публицисты как авангард народа обрели огромное влияние на умы. В той накаленной политической атмосфере в чешских городах нередко происходили сильные волнения.

Не разрядило обстановку обращение императора к чешскому сейму, в котором он заверял, что нынешний статус Чехии, ее взаимоотношения с троном и монархией не будут изменены.

Закончив таборскую экономическую школу, Бедржих поступил практикантом на службу к графу Францу Иосифу Хильгерсдорф-Бонпланду, в его имение в восточной Чехии у границы с Моравией, что в Бржешницком уезде, а точнее — в гавловицкую контору. Это неподалеку, в часе ходьбы, от Либодржиц.

Он явно не слишком любил свою работу.

Сделав все необходимое, он уединялся в отведенной ему каморке и запоем читал, нередко и заполночь, исторические и другие занимательные книги. Был Бедржих неразговорчив, вежлив с батраками и работниками, в среду которых проникали уже недовольство существующими порядками и социалистические идеи.

Администрация смотрела на Бедржиха косо.

В 1873 году он, младший лесничий, был приглашен шафером на свадьбу Карела Розшляпила, проказливого сыночка фабриканта пожарных брандспойтов в Бржешнице. Папаша Карела, когда-то мелкий кустарь, выбился в крупные предприниматели и весьма разбогател, производя продукцию для многочисленных в те времена пожарных команд.

Карел, известный своим легкомыслием, посватался к Йозефине, дочери бржешницкого городского головы Стракоша, помещика, построившего в крае сахарный завод и ряд других предприятий, депутата от старочешской партии в чешском сейме.

В день той славной свадьбы в городе и его окрестностях наблюдался немалый переполох. И не только благодаря предстоящему бракосочетанию молодого Розшляпила с очаровательной Йозефиной.

Была еще одна причина, отчего город в тот день оделся в праздничный наряд, отчего на шоссе, ведущем в Литомышль, была поставлена увитая хвоей триумфальная арка с надписью: «Добро пожаловать!», город украсился флажками в национальных цветах, а на ратушную площадь в невиданном количестве съехались фуры, брички, коляски с обывателями.

Дело в том, что Его Преосвященство кралевоградский епископ барон Кирхтрё, который присутствовал на конфирмации в Литомышле, благосклонно согласился исполнить просьбу городского головы Бржешнице, депутата Стракоша, — обвенчать его дочь с ее суженым в соборе святого Мартина.

В старинном доме Стракошей на ратушной площади спозаранку все кипело и бурлило, точно в котле, где варится суп с лапшой.

Около десяти часов к дому городского головы прибыл в графской карете главный управляющий господин Гартинг с супругой, а затем стали прибывать ландо с лакеями на запятках: местные тузы, богатеи из Тврдиц и более далеких мест.

Гости, входя, кланялись друг другу, знакомились.

Его Преосвященство епископ барон Кирхтрё уведомил, что прибудет к одиннадцати часам.

Пан городской голова во фраке, с напомаженными усами и его супруга в черном шелковом платье, вся увешанная фамильными драгоценностями, приветствовали гостей, всех, кто явился с поздравлениями, и приглашали в гостиную.

— Но где, однако, жених? — спрашивали господа и дамы после того, как им была представлена невеста, одетая пока что еще в визитное платье,